Глава шестая

Любовь вдохновила Яна или ежедневное сидение в библиотеке дало свои плоды, неизвестно, но так или иначе он раньше срока сдал Князеву обзор литературы и написал программную статью, в которой обобщил опыт реконструктивных операций на желчных путях за последние десять лет. Обзор получился стандартным, обычное изложение вчерашнего курсанта, а статья понравилась ему самому. Поскольку Князев вписал в соавторы себя и еще несколько уважаемых людей, то публикация была обеспечена, и Ян, довольный миром и собой, настроился покорять новые вершины.

Увидев его сияющую физиономию, Князев посоветовал сидеть тише воды ниже травы, а то могут отправить в какую-нибудь не существующую ни на карте, ни в природе точку подменить заболевшего доктора – и забыть там лет на десять. Случаи такие в практике бывали.

Ян последовал этому совету не без удовольствия. Он вообще не любил выхваляться и выпячивать себя, чем грешили некоторые его товарищи. Были такие ребята, которые несли себя по жизни гордо и уверенно, с профессорским апломбом высказывали самые общеизвестные истины и действительно добивались успеха, оставаясь в тепличной атмосфере академии. Но если не везло и судьба выбрасывала их в самую гущу жизни, то там такое раннее светило или перестраивалось на обычные рельсы, или ломалось. Раньше, когда Ян был еще курсантом, Князев, наоборот, советовал ему быть активнее, ведь скромность украшает только девушку, и Ян искренне хотел заявить о себе, но слишком боялся быть смешным в своих попытках. «Пусть обо мне судят по делам», – решил он и в конце концов не ошибся.

* * *

В среду Наташа работала до трех, и Ян, соврав на кафедре, что идет в библиотеку (а формально и не соврав), ушел со службы раньше, чтобы успеть подхватить ее.

С утра мороз сковал льдом слякоть на тротуарах, по темной замерзшей воде мела злая сухая поземка, и продувало так, что гулять не было никакой возможности. Ян повел Наташу к себе, немного стесняясь своего казарменного быта, но показать, где он живет, было давно пора.

Вася с Диной были уже дома, жарили картошку с сосисками. Хмуро поздоровавшись, будто знала Наташу уже сто лет, Дина достала из ящика еще четыре картошины.

Ян начал в том смысле, что не беспокойтесь, но Дина цыкнула: «Мойте руки и через пятнадцать минут будем обедать».

Наташа улыбнулась, попросилась помочь, и не успел никто глазом моргнуть, как Вася с Яном оказались курящими на лестнице, а девушки принялись колдовать на кухне.

Ян был уверен, что им предстоит уютный вечер кухонных посиделок с разговорами о том о сем, но Дина вдруг поднялась, не допив чаю, и сказала:

– Василий, нам пора!

– Да куда…

– Василий! Мы уже опаздываем! – повторила Дина грозно.

– Да вроде… – растерялся было Вася, но тут же собрался. – Ах да, да! Мы очень торопимся.

– Просим нас извинить, но надо идти, – отчеканила Дина.

Ян взглянул в окно, куда как раз ветер ударил снежным зарядом:

– Да куда вы пойдете! На улице черт знает что творится.

– А мы не на улицу, – Дина решительно застегивала кофту.

– Нам действительно очень надо, – Вася с явным сожалением встал и пошел в прихожую обуваться и натягивать свою желтую шапку.

– Ладно, – вздохнул Ян, – жаль, конечно, я думал, посидим, вина выпьем.

– А есть? – рука Васи замерла на полпути к Дининому пальто.

– Василий!

– Все, все, идем.

– Очень жаль, что вы уходите, – сказала Наташа и стала убирать со стола.

Закрывая за друзьями дверь, Ян успел еще услышать «поедем в общагу, перехватим этого придурка Лившица, а то припрется в самый неподходящий момент».

Они остались одни. Ян растерялся.

Наташа вымыла посуду, он протер тарелки полотенцем и поставил в шкаф. Они были как давно женатые люди, у которых много всего за плечами – и хорошего, и плохого.

– Слушай, Наташ, а мы ведь с тобой ни разу еще не ссорились, – вдруг выпалил он.

Она посмотрела с удивлением:

– Ты хочешь поругаться?

– Нет, но все говорят, что без этого не бывает.

– Да, есть еще такая народная мудрость, что для того, чтобы узнать человека, необходимо с ним как следует поссориться.

Ян посадил ее к себе на коленки:

– Наташа, может, это глупо, но мне кажется, что я и так знаю тебя. Без ссор.

– И мне так кажется.

– Что я знаю тебя или ты знаешь меня?

– Какая разница?

– И то правда.

Они поцеловались. Ян прижал Наташу к себе сильнее, и она не отстранилась от него. Рука его вдруг как-то сама собой оказалась под ее тонким свитером, прочувствовала тонкую спину и легла на грудь. Тут Ян опомнился и отдернул руку.

– Что? – спросила Наташа.

– Я могу потерпеть.

– Я знаю.

– Мы можем подождать, сколько надо.

– Хорошо. Как скажешь.

– Не это главное.

– Нет, не это.

Они снова поцеловались, Ян обнял Наташу крепче.

– Я люблю тебя, – сказал Ян.

Наташа кивнула.

Чувствуя, как голова кружится от любви и от какой-то непонятной досады, что они могут соединиться с Наташей только так и не существует способа стать еще ближе, Ян встал с табуретки и закурил.

Друзья ушли в метель и непогоду, оставили их наедине, искушают, но он все сделает правильно.

– А я думаю, что если судьба предназначила нам быть вместе, то надо быть вместе, вот и все, – сказала Наташа за его спиной.

* * *

Ян приподнялся на локте:

– Принести тебе водички?

Наташа покачала головой:

– Не надо. Пора вставать, а то люди придут, а мы лежим.

– Ну и пусть приходят.

– Нет, надо вставать, – проговорила Наташа. – Отвернись.

Ян послушно повернулся к стенке.

– Везде пишут, что девушка после этого должна плакать, а я не хочу, – сказала Наташа. И ушла в ванную.

А Ян лежал, злясь на себя, что не сдержался. Когда обнимал Наташу, это казалось ему хорошо и правильно, но черт возьми, он должен был подумать не только о любви, а, например, о Полине Георгиевне, которая надеялась, что он не обидит ее дочь.

Ян вскочил, натянул брюки и посмотрел на часы. Надо же, всего половина пятого, а ему казалось, что прошла целая вечность. Ладно, это не важно, главное, они должны успеть.

Он постучался в дверь ванной:

– Наташ, у тебя паспорт с собой?

– Дома.

– Черт!

Она вышла, одетая и причесанная, со спокойным лицом, как будто ничего не изменилось.

– Хотя нет, погоди, – она открыла сумочку, – вот он. Я как раз ходила выписку из БТИ получать и забыла вынуть.

– Поехали тогда быстренько подадим заявление.

– В смысле?

– Поженимся.

Наташа растерянно улыбнулась:

– Ты переживаешь – я боюсь, что ты меня соблазнил и бросил? Не волнуйся, не боюсь.

– При чем тут это? Просто я хочу, чтобы мы с тобой поженились как можно скорее.

Она засмеялась:

– Я тоже этого хочу, но к чему такая спешка? Я и так тебе верю.

– Скажи еще, что штамп в паспорте не главное.

– И правда не главное. Хотя знаешь что? Поехали! – она решительным жестом поправила прическу. – Не зря же у меня паспорт в сумке оказался, в конце-то концов.

– Сейчас, я только форму надену для солидности.

– А я маме позвоню.

Полина Георгиевна дала свое благословение по телефону. Сегодня у нее было много вызовов и патронаж, поэтому она никак не успевала на дочкино обручение, но обещала по дороге домой купить тортик, а если повезет, то и шампанского.

– Неужели я так ей понравился? – озадаченно спросил Ян, но раздумывать и выяснять было некогда.

Они помчались в загс, не обращая внимания на пронизывающий ветер с сухим и колючим, как иголки, снегом.

Успели буквально в последнюю секунду. Сотрудницы загса посмотрели на них сурово, как на надоедливых детей, но все-таки выдали анкеты, которые Ян и Наташа принялись заполнять ручками, тонкими бечевками привязанными к столам.

– Так неужели я настолько понравился твоей маме, – снова спросил Ян у Наташи, – что она даже не сказала, что сначала надо все обдумать?

– Ты врач, и этим все сказано. Она у меня медсестра старой закалки, благоговеет перед докторами, – серьезно ответила Наташа, – ну и сам ты произвел на нее очень хорошее впечатление.

– Рад это слышать.

– А твои папа с мамой как отнесутся?

Ян на секунду задумался. Он так давно привык жить один, что забыл о том, что почтительный сын должен испросить благословения у родителей. Но они всегда уважали его выбор, а главное, Наташа – такая девушка, которая просто создана для того, чтобы нравиться родителям.

– Не беспокойся, Наташа, они тебя примут как родную.

– Я имею в виду, что ты женишься таким блицкригом. Не обидятся, что не познакомил нас заранее?

– Нет. Это точно нет. Они сами так женились. Папа встретил маму за неделю до отбытия к месту службы, сама понимаешь, пришлось поспешать, – объяснил Ян.

Наташа погладила его по руке и улыбнулась:

– Какой странный день…

Внезапно Ян всем нутром, до дрожи прочувствовал, что это не просто формальность, а действительно перемена участи. Он становится мужем и отцом семейства, и с Наташей они по-настоящему сделались одно целое.

– Хороший день, – сказал он, тихонько пожимая под столом ее узкую коленку.

– Больше все-таки странный. Мы были вместе, теперь вот женимся… А я, честно говоря, не думала, что это может с нами произойти.

– Почему?

– Когда я увидела тебя первый раз, то решила, что это будет любовь грустная, трагическая и одинокая, – вздохнула Наташа.

– Почему? – повторил он.

– Сердце подсказало.

Ян хотел сказать, что сердце ее ошиблось, но вспомнил, что действительно едва не отказался от своей любви ради выгодного брака, и молча понес заполненные бумаги сотруднице загса.

Та с суровым видом просмотрела их документы, а потом улыбнулась неожиданно тепло, поздравила с важным решением, выдала приглашение на регистрацию брака и талончики в салон для новобрачных.

Оставался месяц холостой жизни, и Ян прикидывал, как он пройдет – потянется бесконечно долго или промелькнет в вихре приятных хлопот.

Из загса поехали к Наташиной маме.

В вагоне метро оказалось сравнительно немного народу, давки не было, и Ян стоял, крепко обнимая свою теперь уже официальную невесту, и не верил, что в земной жизни можно быть таким счастливым человеком.

Ему очень хотелось достать лежащее в кармане приглашение на регистрацию и проверить, что оно настоящее и заполнено правильно, без ошибок, и дата там стоит именно та, которую назвала сотрудница, но Ян боялся показаться Наташе слишком суетливым.

Оглядев вагон, он заметил сгорбленную старуху в черном пальто и с тележкой, в которых дачники возят рассаду и прочее барахло. Собираясь выходить, она двигалась в их сторону, так что Яну с Наташей пришлось расступиться, чтобы бабка прошла между ними.

– Ну вот я вас и разлучила, ребятки, – засмеялась старуха, а Яну вдруг сделалось не по себе от этой в общем безобидной шуточки.

– Не обращай внимания, – сказала Наташа, когда бабка вышла из вагона.

– И не думал.

– Нет, правда, не обращай. Мама говорит, такие штуки работают, только если ты сам с ними соглашаешься. А мы не согласимся.

– Конечно, нет. Мы с тобой считай, что уже женаты, и ничто нас не разлучит.

– Вот именно. Только смерть.

– Какая смерть, Наташа, – Ян обнял ее, – мы будем жить долго и счастливо.

…Они очень хорошо посидели с Полиной Георгиевной и Леной, единственной подругой Наташи, мощной белобрысой девицей, учившейся в институте Лесгафта*.

Полина Георгиевна рассказала, что сразу поняла, как дочка стала упоминать про странного военного, который ходит к ним в читалку, куда обычно только школьники и пенсионеры заглядывают, что все это неспроста и должно вылиться во что-то интересное. И вылилось-таки! И какие ребята молодцы, что подали заявление, жаль только, что не сделали фотографий этого ответственного и счастливого момента.

Тут Лена встрепенулась, сказала «секундочку» и убежала, чтобы вернуться через полчаса с отцовским фотоаппаратом «Зенит».

Полина Георгиевна тоже вскочила, заявила, что невеста должна быть красавицей, и все три женщины вдруг ополчились на Яна и выгнали его из комнаты. Он сидел один в гигантской кухне, с полом, похожим на шахматную доску, потерянный среди леса чужих простыней, и успел выкурить полпачки сигарет – сначала сам, а потом в компании симпатичного лохматого деда в тельняшке, сообщившего ему, что Наташа – девка что надо.

Наконец его позвали в комнату, и Наташа встретила Яна красивая и чужая в высокой прическе и клетчатом платье, которого Ян на ней никогда раньше не видел. Вероятно, оно приберегалось для самых торжественных случаев.

Они сфотографировались, и Полина Георгиевна ловко перевела разговор в практическое русло. Сейчас, сказала она, перед ними стоят три стратегические задачи: познакомиться с родителями Яна, организовать свадьбу и определить, где молодые будут жить.

Ян заверил будущую тещу, что первая задача это никакой не вопрос, завтра же он позвонит родителям, признается, что женится, а дальше – дело техники. Или мама с папой приедут на выходные в Ленинград, или Ян отвезет Наташу с Полиной Георгиевной в Таллин.

– А в том, что вы понравитесь друг другу, я ни секунды даже не сомневаюсь, – легкомысленно заключил Ян.

– Ты за других не решай, – одернула Полина Георгиевна, – люди все разные и относятся друг к другу по-разному. Но чтобы снизить риски, я тебе настоятельно советую не по телефону родителей огорошивать новостями, а съездить к ним и лично сообщить.

– Да они у меня понятливые.

Полина Георгиевна скупо улыбнулась:

– Не сомневаюсь, но видишь ли, друг мой, если хочешь, чтобы у тебя с людьми были хорошие отношения, лучше поступать так, чтобы понимать им оставалось как можно меньше. Мне почему-то кажется, что ты не развалишься, если съездишь к ним.

Ян признал справедливость ее доводов и обещал сгонять к родителям в ближайший день, на который будут билеты.

– Вот и хорошо. Заодно сразу выясни, как они хотят провести свадьбу.

Ян это и так знал. Папа с мамой терпеть не могли мещанскую показуху. Если по улице мимо них проезжала «Волга» с кольцами на крыше, убранная лентами и цветами, они презрительно морщились, а мысль напоить до полусмерти малознакомых людей только из-за того, что сын создает семью, показалась бы им безумной.

Наташа с мамой тоже хотели скромную церемонию, а Яну было все равно. Лишь бы пожениться и зажить своей семьей. А вот это была уже серьезная проблема.

Самое простое – привести молодую жену на Звездную. Вася с Диной, как собирались, переезжают в бывшие апартаменты Зейды, и Ян становится полновластным хозяином комнаты, если согласится платить хозяину чуть больше. Это не проблема, и заживут они прекрасно, почти как раньше, но все же по-семейному.

Видно, что Наташе не хочется разлучаться с матерью, и Полине Георгиевне, хоть она молчит, грустно оставаться одной, но жить здесь втроем просто-напросто нереально. Комнатка такая маленькая, что ее даже шкафом не перегородить.

Ну да ничего, это все временно, пока он учится, а дальше неизвестно, как пойдет. Его спокойно могут вышибить из аспирантуры и отправить служить куда Макар телят не гонял, а там с жильем посвободнее, и Полина Георгиевна приедет к ним, если захочет.

Или наоборот, он сделается модным врачом, люди сами будут носить ему конвертики, без всякого вымогательства с его стороны, и он тогда вступит в кооператив.

Как говорила бабушка Яна, никогда не было, чтобы никак не было, а всегда было, чтобы как-нибудь да было.

Мечтая и строя планы на будущее, Ян засиделся допоздна, пока Наташа не спохватилась, что метро закрывается, и он еле успел на последний поезд.

Ехал в пустом вагоне и удивлялся, неужели продолжается еще тот самый день, от которого он утром не ждал ничего особенного?

Ян знал, что многие парни не любят предсвадебных хлопот, а ему нравилось это странное состояние подготовки к переменам. Он обсудил с Диной будущую жизнь, совместно с ней решил участь Димы Лившица, который в результате получил право на диван в общей комнате, с условием никого не водить и не напиваться.

Сдвинув их с Васей бывшие койки, Ян получил вполне приличное супружеское ложе. В пятницу сделал генеральную уборку, вымыл даже окно и постирал занавеску, а в цветочном магазине купил горшок с цикламеном для придания уюта.

Вася забрал свой плакат с Брюсом Ли, оставив скучное пустое пространство, которое Ян поспешил заполнить календарем с портретом Льва Толстого.

Получилась бедненькая, даже немного убогая, но в целом миленькая комнатка, вполне себе прибежище для молодой четы.

Полина Георгиевна сказала, что даст новобрачным постельное белье и хорошее одеяло, об этом пусть не волнуются, а Ян мозговал, где бы ему взять денег на кольца. У него было припрятано пятьдесят рублей на черный день, но для хороших колец требовалось в три раза больше. Просить у Васи – бессовестно, он и так выложился на подготовке к собственной свадьбе, у Димки – бессмысленно, а больше у него и друзей-то нет.

Князев мог бы одолжить, но с некоторых пор Ян избегал с ним любых денежных расчетов.

Оставалось только клянчить у родителей.

Билетов на выходные, как всегда, не было, пришлось на кафедре выпрашивать себе свободный понедельник. Князев разрешил, но скорчил недовольную физиономию и сказал, что слишком уж рано Колдунов расслабился. Сначала надо стать незаменимым специалистом, добиться всеобщего признания, а потом уж нарушать трудовую дисциплину в свое удовольствие.

Ян был с этим в принципе согласен, но что поделать, если билетов на субботу и воскресенье днем с огнем не найдешь?

Только приехав к родителям и признавшись в своем намерении жениться, он понял, насколько права была Полина Георгиевна, отговорив его делать это по телефону.

Папа с мамой обрадовались, что сын наконец решил остепениться и выбрал хорошую девушку с хорошей мамой, которая умеет вправить будущему зятю мозги не хуже них самих.

Мама приготовила его любимые котлеты, папа заметил, что на ногах у него довольно старые форменные ботинки, и повел в универмаг за обувью, где азартно помогал мерить и смотрел, чтобы носок не упирался, а за пятку обязательно пролезал палец.

Ян на миг почувствовал себя ребенком и от этого вдруг понял, что действительно вырос, стал взрослым человеком. Кончилось не только детство, но и юность с ее несбыточными надеждами, да и молодость уже на излете. И это было хорошо.

Он встал с табуреточки, потопал. Ботинки сели идеально.

Договорились, что знакомство состоится по телефону, ибо «если они нам понравятся, то и так понравятся, а если нет, то мы все равно не сможем тебя отговорить, так зачем туда-сюда гонять? Дистанционно все обсудим, а на свадьбе сразу и познакомимся и породнимся».

Он возвращался в Ленинград совершенно счастливым человеком, как бывает, когда исполнишь все обязательства.

Подаренные отцом новые ботинки нигде не жали, в кошельке лежали двести рублей, выданные родителями на кольца, поезд приходил так, что Ян успевал на службу без опоздания, а вечером его ждала Наташа, которой он должен сообщить самые хорошие новости.

_________________________________

* Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья имени П. Ф. Ле́сгафта (в описываемое в романе время ГДОИФК им. П. Ф. Лесгафта – Государственный ордена Ленина и ордена Красного Знамени институт физической культуры имени П. Ф. Лесгафта), основан в 1896 году в Петербурге как Временные курсы для подготовки руководительниц физического воспитания и игр, организованные Петром Францевичем Лесгафтом.

* * *

На душе было так светло, что Ян, здороваясь с Бахтияровым, улыбнулся, но тот отвел взгляд и быстро прошел мимо.

Колдунов пожал плечами, все-таки не настолько у них были плохие отношения, чтобы не здороваться, но решил не вникать в психопатический ход мысли профессора. Вина перед Соней иногда еще покусывала Яна, но тут ничего уж не поделать, да и вообще, наверное, не бывает такого, чтобы совесть твоя была полностью чиста и спокойна.

До начала работы оставалось еще пятнадцать минут, но в ординаторской толпился народ, обсуждая непонятную смерть пациентки на смене.

Ян решил не вмешиваться в дискуссию, но, когда достали снимок грудной клетки и прислонили к оконному стеклу, присмотрелся.

– Да что тут думать? – фыркнул он. – Вон, шестое ребро слева сломано, значит, разрыв селезенки.

– Высоковато для селезенки, – возразил Калинович.

– Давай не забывать, что быстрее всего можно умереть от кровотечения, а кровотечение это у нас в первую очередь что? Гинекология или селезенка, – Яну стало неприятно от собственного менторского тона, и он заткнулся.

– Соображаете, Ян Александрович, – ухмыльнулся Князев, входя в ординаторскую, – очень жаль, что вас вчера не было на работе, тогда, возможно, трагедии удалось бы избежать.

– Задним умом мы все крепки, – вздохнул Ян и пошел покурить, досадуя на свою несдержанность. Ведь мало что в жизни есть бесполезнее непрошеного совета, разве что совет, данный постфактум, когда изменить ничего уже нельзя.

В течение рабочего дня до него доходили какие-то обрывочные сведения, что дежурили опять без рентгенолога, а травматолог не разглядел на снимке перелом, который действительно был представлен тоненькой линией и вполне мог быть принят за тень легкого. Вроде бы сначала решили, что имеют дело с обычной подзаборной пьянью, поэтому отнеслись невнимательно, а когда она умерла, вроде бы оказалось, что нет, приличная женщина.

Князев сходил на вскрытие и вернулся довольный как черт. Честно говоря, Ян редко видел у него на лице столь счастливую улыбку.

– Поздравляю, Ян Александрович! Ваш диагноз с блеском подтвердился! – от избытка чувств он потрепал Яна по плечу. – Селезеночка, она, родимая.

Ян даже не стал спрашивать, почему он радуется. Хотя… По клинике тогда дежурил Бахтияров, и такая грубейшая ошибка серьезно снижает его шансы занять должность заместителя по лечебной работе. Можно сказать, сводит к нулю, если, конечно, грамотно раздуть скандал, а не замять, что при связях Сергея Васильевича вполне возможно.

Сделалось противно, что человеческая смерть становится разменной монетой в торге за место под солнцем, но Ян промолчал, понимая, что его замечания будут просто-напросто высмеяны. Князев был чужд морали, а морализаторство Ян вообще на дух не принимал.

Научный руководитель пришел в такое благостное расположение духа, что отпустил Колдунова домой сразу после официального окончания рабочего дня, и он поехал к Наташе в библиотеку, поскорее отчитаться о поездке.

В радостном нетерпении Ян вошел в читальный зал, но вместо невесты увидел за столом заведующую библиотекой Зою Иосифовну. Она строго следила, чтобы Ян с Наташей не позволяли себе никаких глупостей во вверенном ей учреждении, но иногда позволяла молодой сотруднице уйти пораньше, за что Ян ее очень уважал.

Увидев Яна, она вышла ему навстречу и взяла за локоть. Сердце екнуло.

– Наташеньки сегодня не будет, – мягко сказала Зоя Иосифовна, – у нее мама заболела.

– А что случилось?

– Не знаю. Она позвонила мне ночью вся в слезах, я так толком ничего и не поняла.

Ян сглотнул:

– А где она?

– Понятия не имею. А разве она не связывалась с вами?

– Я был в дороге. Извините.

Он поскорее побежал домой. Там никого не было. Ян проверил везде – никакой записки.

Закурил. После нескольких глубоких затяжек в голове прояснилось, и он сообразил, что, если бы Наташа позвонила Васе, тот бы давно нашел способ с ним связаться.

Беда почти всегда приходит без предупреждения и бьет наотмашь, и даже когда ее ждешь, она подкрадывается с другой стороны. Не всегда можно устоять на ногах и сразу понять, что нужно делать, как спасти человека и спастись самому.

До боли стиснув кулаками виски, Ян слегка пришел в себя. Что делать? Сидеть и ждать звонка от Наташи? Или ехать искать ее… где? Куда госпитализировали Полину Георгиевну?

Выкурив еще одну сигарету, он оставил Васе записку, чтобы тот, как придет, сидел дома и принимал все звонки, и поехал к Наташе домой. Он не рассчитывал застать ее, но надеялся, что соседи могут что-то знать.

Открыл ему дед в тельняшке, скорбно покачал головой и сказал «дома» так мягко, что Ян все понял.

Постучавшись и не дождавшись ответа, Ян толкнул дверь и в темноте не сразу разглядел Наташу, свернувшуюся клубочком поверх одеяла. Осторожно он подсел на край кровати и погладил ее по плечу. Она не ответила, но взяла его руку и пожала.

– Наташа, что нужно делать? – спросил Ян.

– Уже ничего, – сказала она хрипло, – все завтра. Только я не знаю что…

– Я знаю. В какой больнице?

– У вас.

Сердце тоскливо сжалось. Неужели он сегодня смотрел снимок и спорил о причине смерти не абстрактного человека, а Полины Георгиевны, женщины, которая еще два дня назад поила его чаем и выспрашивала о новых методиках лечения детских грыж?

Ян вышел в кухню, с помощью деда заварил чаю, насыпал побольше сахару и принес Наташе. Она не стала пить, но Ян сказал, что надо, это как лекарство, потому что силы им еще понадобятся.

Потом раздел Наташу и уложил в постель. Наверное, полагалось что-то говорить, но Ян не мог придумать ни одного слова, от которого ей стало бы хоть чуть-чуть легче.

Он просто сел рядом на полу. Чуть позже в дверь поскребся дед, предложил бутылочку валокордина, которую Ян взял с благодарностью, и тут же накапал Наташе двадцать капель.

Вскоре она уснула, а он сидел на полу и ждал, чтобы она не была одна, когда проснется.

Наташа очнулась около трех ночи, в самое темное и тревожное время. Вскрикнула, увидев его, но заплакать не смогла. Ян обнял ее, и так они молча лежали, пока к утру не забылись оба мутным тяжелым сном.

Ян думал, что им с Наташей придется делать все вдвоем, но утром приехала педиатр, с которой работала Полина Георгиевна, неожиданно появилась Дина со свежим городским батоном в руках и заставила всех съесть по куску, и от этого сделалось немного легче.

Все-таки женщины лучшие помощницы в горе…

Он бы оставил Наташу дома на попечении женщин, а сам поехал оформлять документы, но официально Ян пока был Полине Георгиевне никто, поэтому пришлось отправляться всем вместе.

Когда врачи чувствуют, что виноваты в смерти больного, то стараются лишний раз не злить родственников. Ян не успел зайти в патанатомию, как справка о смерти была уже у него в руках, а судмедэксперт сам принес Наташе журнал и показал, где расписаться.

Выйдя из морга, Ян попросил женщин подождать его во дворике, а сам поднялся в ординаторскую – надо было объяснить Князеву, почему он второй день прогуливает работу.

Настроился на страшный разнос, но Игорь Михайлович вдруг обнял его, сказал, что слышал о страшной утрате, и пусть Ян остается со своей девушкой столько, сколько нужно. Перед начальством его прикроют, если что, спишут на библиотечные дни, которых у него с начала года накопилось на целый отпуск.

Ян слегка удивился, с какой скоростью распространилась информация в их мужском коллективе, и доброта Князева тоже показалась странной, но выяснять времени не было.

Девушки сидели на скамеечке возле морга. Наташа неумело курила, глотая дым и кашляя, а Дина, прикрыв глаза, затягивалась глубоко и выдыхала по-мужски протяжно. Увидев Яна, педиатр встала, сунула ему конверт с деньгами и сказала, что ей надо идти, потому что работать реально некому. С приема ее отпустили, но по вызовам надо бежать.

– Я чувствую себя виноватой, – всхлипнула она, когда Ян провожал ее до ворот. Он пробормотал какие-то дежурные слова утешения. Так сложилось, каждый внес свою лепту, точнее говоря, никто не порвал свое звено в трагической цепи событий. Виноваты были все и никто.

* * *

К сожалению, Ян не ошибся, Полина Георгиевна оказалась именно той женщиной, чьи снимки он смотрел накануне. Утром по дороге на работу она поскользнулась и упала, но решила, что сильный ушиб о поребрик и боль в боку – недостаточная причина уходить на больничный. Время самое горячее, половина детей на участке переносит ОРЗ, половина сотрудников поликлиники – тоже. Работать некому, больные малыши ждут помощи, и патронаж тоже никто не отменял. Молодые неопытные мамочки растеряны, не знают, что делать с новорожденным, как перепеленать, как накормить, не понимают, почему он плачет, волнуются, хорошо ли зарастает пупок. Особенно переживают мамаши-медработники, которым от избытка знаний мерещатся всякие ужасы, они ждут Полину Георгиевну как манну небесную. В таких условиях не выйти на работу из-за небольшой боли в боку при вдохе – малодушие и даже дезертирство.

Полина Георгиевна, как опытная медсестра, подозревала, что у нее сломано ребро, но знала и то, что специального лечения от этого не существует, только покой, обезболивание и отхаркивающее. Какой смысл брать больничный, три таблетки в день можно принять и без отрыва от производства. Наоборот, решила Полина Георгиевна, активный образ жизни послужит отличной профилактикой пневмонии, выпила таблетку анальгина, мензурку микстуры от кашля и отправилась по вызовам.

Работа, Ян знал это на собственном опыте, хорошо отвлекает от недомогания, а тут еще анальгин подействовал, и Полина Георгиевна почти забыла об утреннем падении.

Она обошла вызовы и вернулась в поликлинику готовиться к вечернему приему, но тут ей стало по-настоящему нехорошо. У нее закружилась голова, затошнило, мушки стали мелькать перед глазами. Но ничего, посидела, отдышалась и решила, что это давление подскочило или климакс начинается (последнее ей подсказала авторитетная санитарка).

Полина Георгиевна все-таки высидела прием, но впервые в жизни не осталась оформлять документы. Сказав коллегам, что чувствует себя неважно, но надеется отлежаться и завтра быть огурцом, медсестра поехала домой и упала в обморок, не дойдя пары кварталов до своего дома.

К сожалению, сам момент падения то ли никто не видел, то ли прохожие не захотели связываться, но вызов в скорую поступил не с формулировкой «женщина упала на улице без сознания», а «женщина лежит на улице без сознания».

Поскольку Полина Георгиевна была недоступна контакту, анамнез у нее собрать не удалось, соответственно, про утреннее падение медики не узнали. Документов при себе Наташина мама тоже не носила, и врачи скорой решили, что найденная на улице бедно одетая женщина – очередная алкашка с переохлаждением. Наставили вопросов в сопроводительном листе, чтобы в случае чего к ним нельзя было придраться, завезли каталку в смотровую и уехали с чувством выполненного долга.

Формально Сергей Васильевич обязан был смотреть каждого поступившего больного, но в этот раз он решил не пачкать ручки, а отправил молодого доктора, который в свою очередь перепоручил это курсанту.

Курсант был неглупый парень, но оказался в плену авторитетного мнения. Когда профессор приказывает «глянуть там очередную пьянь подзаборную», молодой специалист идет смотреть подзаборную пьянь, и никого другого. И идет не слишком торопясь.

Парень нога за ногу спустился в приемник уже с некоторым предубеждением, поглядел, не увидел ничего настораживающего, потому что бледность, низкое давление и тахикардия с натяжкой вписывались в симптоматику переохлаждения, а оценить живот, когда пациент в бессознательном состоянии, он еще не умел и вызвал терапевта.

Тем временем Полина Георгиевна пришла в себя, успела сказать, что работает медсестрой, и назвала телефон дочери. Сообщить об утренней травме времени уже не хватило, она снова отключилась и умерла, не доехав до реанимации.

Во всей этой карусели наплевательства нашелся один человек, добросовестно отнесшийся к своим обязанностям: медсестра приемного покоя позвонила-таки по указанному Полиной Георгиевной телефону и вызвала дочь, но Наташа уже не успела к живой матери.

Тяжело, когда близкий человек умирает после долгой болезни. Это трудное горе, но оно приходит постепенно, пополам с надеждой, и ты успеваешь приноровиться к его тяжести. Совсем другое, когда человек уходит утром живой и здоровый, а домой уже не возвращается. Это невозможно сразу осмыслить и понять. Первые дни находишься в состоянии какого-то горестного сна, все тебе кажется, что это не по-настоящему, галлюцинация или что-то еще, все что угодно, только не понимание, что ты больше никогда не увидишь любимого человека.

Когда в автокатастрофе погиб двоюродный брат, Ян, тогда пятнадцатилетний, долго был будто под наркозом, а родители потом даже не могли вспомнить, что делали эти несколько дней между смертью и похоронами, как оформляли документы и готовились к погребению. Ян помнил, что ездил с ними, но тоже все слилось в какой-то пестрый сон без начала и конца.

А после похорон он стал жить как жил, занимался своими делами, даже радовался. Корил себя, понимая, что не имеет права веселиться, когда брат умер, но все равно суета брала свое, и вскоре он почти забыл о потере. Прошел год, и, приехав на дачу, он полез на чердак за ракетками, вспомнил, как они играли с братом, и горе наконец догнало его.

Увы, прав батя Зейды, рана нагнаивается не сразу. Первые дни горькие, страшные, но не самые тяжелые. Будет еще хуже.

…Наташа встала:

– У нас есть место на кладбище, – растерянно сказала она, – там бабушка лежит…

Дина откуда-то знала, что сначала надо ехать на кладбище, брать разрешение на захоронение, а потом уже в загс и ритуальные услуги.

Ян взглянул на часы – время до полудня, они все должны успеть, и поежился от этой суетной мысли. Куда теперь торопиться, что бы они ни сделали, а Полину Георгиевну не вернешь.

В метро Ян поддерживал Наташу, опасаясь, что она упадет в обморок, а Дина, хмуро сдвинув брови, смотрела на схему метрополитена. Может быть, она тоже, глядя на прозрачные кружочки строящихся станций, думала, что Полина Георгиевна уже никогда не увидит их готовыми, не прокатится по новой ветке… А потом что-то будет строиться и меняться на земле, когда не станет их самих.

Оттого, что они были только втроем и молодые, у Яна появилось ощущение несерьезности происходящего. Ведь похоронами на его памяти всегда занимались взрослые, это была их прерогатива, а теперь что ж, получается, взрослый – это он? Наступила его очередь занять передовую линию между жизнью и смертью?

Кладбище старое, но малоизвестное, было обнесено высокой каменной стеной, словно крепость. Сходство усиливалось протекающей тут же узкой быстрой речкой с нависшими над водой кустами. Лед и снег теснились у берегов, а посередине быстро бежала, журча, черная густая вода, от которой поднимался легкий парок. Ян заглянул в приземистое здание кладбищенской конторы, где его встретил мужичок в ватнике, растоптанных кирзовых сапогах в рыжей земле и с совершенно бурым лицом. Он сказал, что сделать можно все, но нужны подтверждающие документы на участок.

Пришлось ехать домой к Наташе, искать там бумаги о захоронении. Дина сказала, что на всякий случай надо взять всю папку с документами, потому что мало ли что этим бюрократам еще в голову взбредет. Логикой они в своей работе не руководствуются, поэтому не угадаешь.

Вообще было в этой бюрократической круговерти какое-то милосердие, ведь за хлопотами и страхами, что из-за одной недостающей бумажки все сорвется, забывается, смещается из центра внимания сам предмет этих забот. Создается иллюзия, что ты все еще делаешь что-то важное и необходимое для родного человека.

Наташа еле держится на ногах, но все равно ей так легче, чем сидеть одной и понимать, что все кончилось.

Документы у Полины Георгиевны содержались в образцовом порядке, и разрешение на кладбище удалось получить без особых трудностей. Сообразительная Дина сказала Колдунову ждать на улице и правильно сделала. Как она потом рассказала, работник кладбища посмотрел на них очень внимательно, покашлял, но, видимо, сердце дрогнуло, и вымогать взятку у двух девчонок он не решился. Зато могильщик заломил совершенно несусветную цену, услышав которую, Ян крякнул и получил философский ответ «зима, земля замерзла. Хотите дешевле – идите в крематорий».

Наташа сказала, что мама была крещеная, и надо отпеть, пришлось ехать в Никольский собор, договариваться и там. Ян вдруг панически стал бояться, что они не сумеют все согласовать, что на время, свободное для отпевания, нельзя будет заказать автобус, а если они все-таки состыкуются, то на кладбище не окажется могильщиков. Он растерялся, но Дина взяла все в свои руки и решила быстро и ловко. Все деньги, которые у них были, в том числе от родителей Яна на кольца, перекочевали похоронным работникам и в церковь, и еще нужно было к пятнице собрать сто пятьдесят рублей могильщикам и накрыть на что-то столы.

Они вернулись домой. Наташа совсем не держалась на ногах от горя. Дина наскоро сварила суп, но Наташа не могла глотать. Ян знал, что такое случается от сильных переживаний, и не настаивал. Еле-еле ей удалось выпить две ложки сладкого чаю, потом Ян накапал ей дедовского валокордина и уложил в кровать, накрыв поверх одеяла еще своей шинелью, потому что Наташу начал бить озноб.

Вечером к ним постучались соседи и сказали, что поминки берут на себя. Столы накроют в кухне, благо ее размеры позволяют вместить хоть сто человек, надо только найти ребят, чтобы переставили мебель. Ян обещал это обеспечить, тогда полная седая женщина завела речь про кутью и блины, а он слушал так, будто это важно.

Совсем на ночь глядя приехал Вася, привез недостающие сто пятьдесят рублей. Ян с изумлением посмотрел на деньги, точно зная, что товарищу негде взять такую сумму.

– Бери-бери, – Вася засунул купюры ему в карман, – это за кабак.

– В смысле?

– За наш с Динкой кабак.

– А вы как же?

– Да нормально. Распишемся – и все.

– Вась, но вы не должны…

– Слушай, ну как я буду радоваться, когда у брата горе?

– Так а что поделаешь, если жизнь так устроена? – вздохнул Ян, задавая этот вопрос больше себе самому, чем Васе. – Все в ней переплетено, горе и радость, рождение и смерть. Вы ведь с Диной Полину Георгиевну даже не знали.

– Слушай, философия философией, но совесть тоже надо иметь! Бери, короче, деньги, а за нас с Диночкой не волнуйся. Летом у родителей так напразднуемся, что еще надоест.

– Я верну.

– Нет, не вернешь. Считай, что мы их пропили.