Глава седьмая

Два дня до похорон тянулись серым сном, будто Ян и Наташа оказались под водой или вне времени. Они почти не выходили из комнаты, которая еще ждала свою хозяйку, не зная, что она больше никогда сюда не вернется. Висели на стенах детские рисунки, из-под подушки, если присмотреться, выглядывал уголочек книги, которую Полина Георгиевна читала накануне вечером, на спинке стула висела ее большая цветастая шаль. Дина сказала, что надо занавесить зеркала, но в комнате было только одно маленькое, на внутренней дверце шкафа, и решили, что оно не считается.

Наташа бодрилась, вставала, готовила чай, прибиралась, звонила по всем номерам маминой телефонной книжки, сообщая о ее смерти, потом они с Яном ходили в магазин за продуктами для поминок.

Ян бы все отдал, чтобы помочь Наташе, хоть как-то облегчить горе, но любовь бессильна перед смертью.

Накануне похорон он поехал в морг с вещами Полины Георгиевны. Отдав санитарам пакет с одеждой и деньги, чтобы сделали все, как надо, он поднялся на кафедру, готовый получить нагоняй за прогулы. Но встретили его на удивление тепло. Присутствовавший в ординаторской начальник кафедры протянул ладонь для рукопожатия и сказал, что весьма доволен работой.

– Иногда, Ян Александрович, – улыбнулся он, – стоит блеснуть своим отсутствием для того, чтобы вас оценили по достоинству. Все шпыняли вас, Колдунов то, Колдунов се, а нет Колдунова – и вуаля! Работа встала.

– Прямо уж.

– А не надо со мной спорить! В общем, дорогой мой, решайте ваши семейные дела – и в строй! Труба зовет!

Ян успокоился, что его не накажут за, по сути, прогулы, но, с другой стороны, возникло странное чувство, что ему отведена не совсем чистая роль утешителя. Его отпустили, чтобы он не только поддерживал свою невесту в горе, но и держал под контролем, и сделал все, лишь бы она не подала жалобу на академию.

Утром Наташа спохватилась, что у нее нет ничего черного, из зимней одежды только яркое клетчатое пальто, которое на похоронах будет смотреться неуместно. Ян вздохнул. Конечно, это было не важно, и Наташа знала, что это неважно, но в горе часто начинают иметь значение такие несуразные вещи. Он сбегал к соседке и одолжил черную шаль, чтобы Наташа накинула ее поверх пальто, когда пойдет за гробом.

Народу пришло неожиданно много, но все с работы. Пришли даже матери с участка Полины Георгиевны, некоторые с маленькими детьми, которые, гордо восседая на ручках, смотрели вокруг с веселым любопытством.

Ян удивился, что никого нет из родни. Знал, что в Ленинграде у Наташи нет близких родственников, но обычно на похоронах всегда появляются забытые и потерянные троюродные тети и прочая публика, а тут никого.

Наташа сказала, что из семьи никого не осталось, и теперь она одна.

– Не одна, – сказал Ян.

* * *

Войдя в полутемный собор, он растерялся. Мерцали огоньки свечей, пахло ладаном и воском, а Николай Угодник строго смотрел с иконы, предостерегающе подняв ладонь.

Ян послушно перекрестился вместе со всеми. Он слушал размеренный речитатив священника, грустное и светлое пение хора, смотрел в неживое лицо Полины Георгиевны и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

О чем он плакал, Ян и сам не знал. Горевал о безвременной смерти хорошей женщины или о том, что утешения, которое обещает священник, не существует, или у него просто не хватает сил поверить. Душа его, как собака на цепи, не видит того, что за забором, а может быть, все-таки существует это нечто, к чему так тянется человек…

Вдруг там не только пустота и ничто? Ян этого не знал, а пока плакал оттого, что человек бессилен перед смертью и перед горем и что он никак не может снять эту тяжесть с Наташиных плеч.

Он украдкой вытер глаза, чтобы никто не заметил его слабости.

У Наташи по щекам тоже текли слезы, и Ян порадовался, что она наконец заплакала, вышла из тисков ледяного горя, но тут же понял, что слезы не меняют абсолютно ничего. Легче становится не от них.

Потом мысли его приняли практическое направление. Полина Георгиевна ушла из жизни в сорок два года, и Ян впервые подумал о том, что она была не просто Наташина мама, а совсем еще молодая женщина, судьба которой могла бы еще сто раз измениться, если бы не тот роковой день.

И в течение всего этого дня на каждом ее шагу можно было схватить смерть за руку, отвести угрозу. Полина Георгиевна могла не поскользнуться и не упасть. Могла ответственнее отнестись к своему здоровью и обратиться за помощью (каковой сознательности от медиков обычно не дождешься, тут ладно, пропустим). Коллеги могли заметить, что ей по-настоящему нехорошо, и показать хирургу, ведущему в поликлинике прием. Он хоть и детский, но должен соображать в таких вещах. Если бы скорую вызвали прохожие, на глазах которых Полина Георгиевна упала, ее и привезли бы в стационар быстрее, и отношение к ней было бы другое. Но то ли улица оказалась пуста в тот момент, то ли граждане решили не связываться, неизвестно, но Полина Георгиевна пролежала на снегу какое-то время, прежде чем нашелся неравнодушный человек и сообщил о лежащей без сознания женщине.

Время было упущено, так называемый «золотой час» прошел, но все равно, если бы в приемнике отреагировали сразу, Полина Георгиевна осталась бы жива. Неизвестно, сколько пришлось бы ей восстанавливаться после кровопотери, развилась бы у нее пневмония или нет, но даже с учетом всех возможных осложнений она бы выжила. Не хватило каких-то пятнадцати минут для постановки диагноза. Пятнадцати минут, которые стоили человеку жизни.

Ян снова и снова прокручивал это в голове, будто можно было вернуться в тот день и исправить хоть одну ошибку, пока гроб не забросали землей и над местом упокоения Полины Георгиевны не вырос безымянный холмик, убранный еловым лапником и цветами.

На следующий день Наташа вышла на работу, а Ян отправился в клинику. Он хотел забрать невесту на Звездную, но Наташа сказала, что дома чувствует, будто мама еще здесь, и ей легче оставаться в родной обстановке. Забыться она не хочет.

Было также что-то неловкое и неправильное, если бы они сразу после похорон матери зажили вместе как любовники, поэтому Ян вернулся к себе. Формально он ночевал дома, но проводил с Наташей все свободное время. Как раньше, ехал к ней в читальный зал, занимался, потом провожал ее домой, иногда заходил, пил чай, иногда нет.

Наташа не говорила, но он знал каким-то несуществующим шестым чувством, что она видит связь между тем, что они согрешили, и смертью матери. В глубине души Ян и сам чувствовал себя виноватым и порой даже думал, что, сдержись он, Полина Георгиевна не умерла бы, хотя логической связи между этими событиями никакой не было и быть не могло.

На службе между тем у него все складывалось отлично. Даже Соня, вернувшаяся со своих курсов, встретила его приветливо и тепло и так просто сказала, что сочувствует его утрате, что Ян не стал подозревать ее в лицемерии.

Очень может быть, она и не знала о роли своего отца в смерти Полины Георгиевны. Все-таки Сергей Васильевич был в клинике не последний человек, и ситуацию быстро затерли. Списали смерть на позднее обращение, кроме того, сразу выяснилось, что хоть в момент поступления медсестры Бахтияров не оперировал лично, но общая ситуация в операционной требовала его присутствия. Врачи отчаянно нуждались в его мудром наставлении.

Так что Сергей Васильевич продолжал ходить по клинике с гордо поднятой головой, но к Яну больше не цеплялся.

Вася с Диной поженились, как и сказали, без шума, праздника и даже без свидетелей. Теперь они жили в комнате Зейды, которую тот наконец освободил после рождения дочери. Теперь они плотно осели у Яниных родителей, которые так обожали новорожденную внучку, что временно зарыли топор войны и согласились унижать зятя не постоянно, а хотя бы через день.

Ян начал платить полностью за комнату, но пустил пожить вместе с собой Лившица, с условием, что тот исчезнет по первому свистку. Дима согласился, тем более что исчезать было недалеко – на диван в общую комнату, или, как называл ее Вася, залу.

Жизнь текла грустная, но будущие перемены озаряли ее мягким теплым светом. Ян видел себя мужем, а в скором времени и отцом, и мечты его были не пустыми грезами, а носили совершенно утилитарный характер. Если Наташа согласится переехать на Звездную, то можно зажить одним котлом. Это проще и выгоднее, а когда обязанности четко распределены, то и две хозяйки на одной кухне могут договориться.

Не исключено, что у них дети появятся почти одновременно, тогда Димку придется из квартиры гнать, но он парень понимающий и обиды не затаит.

Ложась спать, Ян как наяву видел картины будущей жизни и улыбался, уверенный в том, что скоро они станут реальностью. Вот Наташа на кухне, жарит картошку в их переходящем фартуке, вот Ян везет ее в роддом, вот вносит в дом сверток в кружевах и перевязанный голубой или розовой ленточкой… Вот они гуляют, толкая перед собой колясочку…

Ян почему-то был уверен, что в назначенный день они с Наташей пойдут и распишутся, естественно, без всяких торжеств, но она сказала, что выходить замуж меньше чем через месяц после смерти матери – это кощунство.

Наверное, она была права, хотя Ян не видел в этом ничего особенно плохого. Они же не веселиться собираются, а просто выполнить формальность, тем более что Полине Георгиевне он вроде бы нравился и она благословила их союз.

Он заикнулся об этом, но Наташа мягко сказала: «Извини, Ян, я не хочу делать ничего такого, что показалось бы маме неправильным».

После таких слов оставалось только согласиться. В жизни все перемешано, рождение и смерть, горе и радость, но человек должен по мере сил разграничивать это, в горе – горевать, а в радости – радоваться.

Прежде чем пускаться в путь, надо, чтобы рана если не зажила, то хоть немного затянулась.

Ян видел, что если бы он нажал, то Наташа уступила бы ему и пошла с ним в загс в назначенный день, но он не хотел так начинать семейную жизнь.

Поженятся не в феврале, так в апреле, какая разница, если впереди столько счастливых лет.

* * *

Однажды, когда Ян Колдунов собрался уходить с работы, Князев вдруг предложил подвезти.

– Покатаю тебя на машинке, – улыбнулся он, выходя из-за стола и по-кошачьи потягиваясь.

– Спасибо, – удивился Ян, – Игорь Михайлович, но это неудобно.

– Неудобно на потолке спать, а мне аккумулятор заряжать надо. Поехали, скучно одному.

Немного конфузясь, Ян сел в новые «жигули» Князева, почти такие же, как у Сони Бахтияровой, и невольно усмехнулся, прикинув, что это обстоятельство явно не прибавляло Игорю Михайловичу теплых чувств к своему вечному конкуренту, ее отцу.

Взмахом руки прервав бормотания Яна, что ему «только до метро», Князев заявил, что с ветерком доставит любимого аспиранта к месту назначения и отказа не примет.

Пришлось назвать адрес библиотеки.

По дороге Князев расхваливал преимущества личного автомобиля и агитировал Яна срочно записаться на курсы вождения.

– Машина – это если не свобода, то ее очень реалистичная иллюзия, – вещал Игорь Михайлович, – в любой момент сел и поехал, куда тебе надо, а под настроение и товарища подвез. Ну красота же!

Ян согласился, что да, красота.

– Давай, дорогой, в этом году права получишь, а в следующем, даст бог, возьмешь себе какое-нибудь корытце – «копейку» или даже «пятерочку». Главное, бери, во-первых, старенькую, чтобы не сильно жалеть, потому что как аккуратно ни води, а первая машинка всегда битая, а во-вторых, классику, ибо, как и в нашей работе, в автовождении мастерству научит только классика.

– Спасибо за совет, Игорь Михайлович.

– Не за что, обращайся. Насчет денег не переживай, если дело пойдет как я думаю, то к следующей весне заработаешь. Ну или на первый взнос на кооператив, если вам жить негде. Разберемся, короче говоря.

Когда доехали до библиотеки, Ян, поблагодарив, хотел выходить, но Князев удержал его:

– Стой, стой! А ты не хочешь меня познакомить со своей невестой?

Просьба показалась Яну странной, и он молча смотрел на Игоря Михайловича, ожидая дальнейших разъяснений.

– Видишь ли, за неимением совести у аспиранта его лучшим контролером является жена, – засмеялся Князев, – поэтому она обязательно должна находиться на связи с научным руководителем. Иначе как вас, разгильдяев, заставишь работать? Вот именно, что и никак.

– Но сейчас у нас трудное время, Наташе не до моей диссертации и не до знакомств, – произнес Колдунов.

– Я знаю, дорогой, и хочу вам помочь, как старший товарищ. Вы же здесь, насколько мне известно, совсем одни? Твои в Таллине, а у девочки вообще никого нет?

Ян кивнул.

– Вот видишь, а сейчас вам очень нужна помощь. Ты поверь мне, Ян, как отцу, что, когда самые лучшие дети предоставлены сами себе, ничем хорошим это не кончается.

– Так вроде мы взрослые.

Князев покачал головой:

– Взрослые вы для нормальной жизни, Ян, а перед горем – дети.

Они вместе вошли в зал, Ян хотел представить Князева, но тот подошел к Наташе сам. Все-таки профессия накладывает отпечаток на человека, и у любого врача, какой бы он ни был холодный и циничный, вырабатывается навык утешения. Игорь Михайлович поговорил с Наташей очень просто и хорошо, она даже улыбнулась, когда он стал расписывать ей блестящее будущее, ожидающее Яна. Сказав в своем стиле цветистую двусмысленность, что сам бы приударил за такой очаровательной девушкой, но слишком стар, поэтому привез ей красавца-жениха, Князев простился и уехал.

Ян был уверен, что на том его любезность и кончится, но через несколько дней Князев вдруг пригласил их с Наташей в гости, хотя такое панибратство вообще было не в стиле Игоря Михайловича. Некоторые профессора действительно делают из своих учеников нечто среднее между прислугой и членом семьи, приближают, вводят в дом, но и нагружают всяческими поручениями, но Князев барскими замашками не страдал и умел провести границу именно там, где надо.

Кажется, Ян был первым его учеником, удостоившимся приглашения домой, и не мог сообразить, это больше странно или больше лестно.

Игорь Михайлович жил на Московском проспекте, в таком исполинском доме, что Яну каждый раз становилось тревожно, когда он проезжал мимо. Казалось, того и гляди зыбкая ленинградская земля устанет держать эту тяжесть на поверхности, и дом уйдет в болото вместе со всеми своими величественными колоннами и прочими украшениями, и, может быть, утянет за собой весь город…

Окна квартиры Князева выходили прямо на памятник Ленину. Владимир Ильич стоял с кепкой в руке и, вероятно, по замыслу скульптора звал в светлое будущее, но из князевской кухни вид у него был такой, будто он, как Иван Васильевич в фильме, говорил «на колени, смерд!».

Некстати вспомнилась история, может быть, фантазия, а может, и правда, как в одном городе случайно сделали Ленина с двумя кепками, одна на голове, другая в руке, и оплошность заметили только после открытия монумента. Скорее всего, выдумка, но подобная история вполне могла произойти, ибо человек есть человек и порой ошибается в самых очевидных вещах.

Князев встретил их один, точнее говоря, вдвоем с упитанным черным котом.

Кот презрительно взглянул на Яна с Наташей и, задрав хвост трубой, величественно потерся о ноги хозяина, после чего немедленно был почесан за ушком и взят на руки, откуда взирал на гостей презрительно и важно. «Просто Бахтияров какой-то среди котов», – подумал Ян.

– Мой Васенька, – сказал Князев любовно, – а вы, Наташенька, не держите? Зря, зря… Мой вам совет, обязательно заведите. Конечно, шерсть, лоточек, все такое, но это такие ничтожные проблемы по сравнению с радостью, которую вы получаете от общения с этими священными животными. Без преувеличения врачуют душу, да, Васенька? Да, мой хороший?

Продолжая сюсюкать, Князев провел их в кухню, большую и будто перекочевавшую из фильмов про западную жизнь, такое тут все было дорогое, добротное и со вкусом подобранное.

– Предлагаю посидеть запросто, по-дружески, – улыбнулся Князев, – как в песне «Аквариума», что мы несем свою вахту в прокуренной кухне… Договорились?

– Да, конечно, – кивнула Наташа.

– Впрочем, в крайности впадать не будем, – тут же добавил Князев, – курить лучше все-таки на лестнице.

Включив газ под упоительно красным чайником со свистком, Князев достал вазочку конфет, нарезал колбасы и сыра. Еда тоже была высшего качества. Ян спохватился, сбегал в прихожую и достал из куртки бутылку коньяка.

– О, приятная неожиданность! – Князев тут же скрутил крышку и достал три тяжелые пузатые рюмки. – Не совсем та посуда, что полагается по правилам хорошего тона для употребления сей благородной жидкости, ну да ладно. Надеюсь, вы простите мне эту вольность.

Ян улыбнулся. У них на Звездной было два вида посуды для приема алкоголя – стаканы и аптечные мензурки, прихваченные хозяйственным Васей с предыдущего места службы.

Князев налил по чуть-чуть и поднял свою рюмку:

– Ну давайте, Наташенька, за знакомство! Я очень рад, что мой любимый ученик решил наконец остепениться, и вдвойне счастлив, что его выбор пал на такую серьезную девушку, как вы!

– Ну что вы…

– А вы не смущайтесь, дорогая! Ваш жених – великолепный специалист, просто второй Пирогов, и я с нетерпением жду момента, когда ученик превзойдет учителя и станет мне товарищем. Нам предстоит дружить семьями, Наташа.

Кот, до этого сидевший у Князева на коленях, спрыгнул тяжело и мягко, вызвав в кухне небольшое землетрясение, потерся о Наташины ноги и проследовал на подоконник, где стал с достоинством жевать неизвестное Яну комнатное растение.

– Вот видите, вы и Васеньке сразу приглянулись, – возликовал Князев и освежил рюмки.

Ян прикинул, что делать, если старик накидается. Наташа только делает вид, что пьет, значит, по полбутылки на брата. Доза небольшая, но в принципе достаточная, чтобы Игорю Михайловичу снесло крышу. Остается только надеяться, что жена Князева вернется раньше, чем он начнет сходить с ума или помчится за добавкой. Эх, надо было конфеты нести…

Однако в рюмке Князева убывало так же медленно, как и в Наташиной. Ян удивился, но на всякий случай тоже сбавил темп.

– Я знаю, Наташа, вы недавно потеряли мать, – мягко заметил Игорь Михайлович, погладив ее по плечу, – вы извините меня за прямоту, что я касаюсь такой трудной и болезненной темы, но, увы, ни одна проблема в мире еще не решалась оттого, что ее замалчивали.

Наташа опустила глаза и взялась за краешек скатерти:

– Мамы больше нет, что тут решать, – тихо сказала она.

– Наташа, вы переносите горе, наверное, самое сильное горе, какое только дано испытать человеку, и нельзя делать вид, что с вами ничего не происходит. Знаете, все эти правила хорошего тона, что не нужно человеку лишний раз напоминать, что надо с ним общаться точно так же, как и с другими людьми, все это такая глупость и подлость! Можно подумать, он хоть на миг забывает… Нет, это придумано равнодушными людьми, которым лень искать правильные слова и вникать в чужие переживания.

– Спасибо, но я правда не хочу говорить об этом. Разговорами ничего не вернешь…

– Но они помогут смириться с потерей.

Наташа молча осушила свою рюмку.

Ян из-за ее спины сделал Князеву большие глаза и покачал головой, мол, куда ты лезешь, остановись, психоаналитик доморощенный.

– А вы не думали, Наташа, что вам бы стало чуть легче, если бы врачи, виновные в смерти вашей мамы, понесли заслуженное наказание? – вдруг спросил Князев.

Ян чуть с табуретки не упал от такого неожиданного удара:

– Мне кажется, Наташа еще не готова…

– А мне кажется, – резко перебил Князев, – она должна сама решать.

– Но мама же умерла от травмы, – сказала Наташа тихо, – при чем тут врачи?

– Дорогая моя девочка, я, наверное, сделаю вам сейчас больно, но иногда без этого не обойтись. Вы должны знать, что у вашей мамы был шанс, да что там шанс… Полина Георгиевна почти наверняка осталась бы в живых, если бы ее вовремя посмотрел дежурный хирург.

Ян поднялся:

– Игорь Михайлович, нам, наверное, лучше уйти. Ведь Полины Георгиевны больше нет, и то, что вы говорите, не имеет значения.

– Наташа? – Князев заглянул ей в лицо со своим фирменным участливым выражением, с каким обычно сообщал родственникам о смерти пациента.

Она нахмурилась:

– Я не знаю…

– Ну вы хотя бы верите, что я вам не враг? – Князев мягко взял ее за руку. – Верите?

– Конечно.

– Я прекрасно понимаю, что вам тяжело слышать это. Тяжело знать, что близкий человек погиб от фатальной травмы или от неизлечимой болезни, но вдвойне, втройне тяжелее, когда понимаешь, что человек был в шаге от спасения, и шаг этот был не сделан со стороны врача. Я понимаю, что наношу вам новый удар, но делаю это только для вашей пользы.

– Зачем? – спросил Ян.

– Потому что правда всегда на пользу, а ложь – во вред. Ты подумал, каково будет твоей жене, если она узнает правду позже?

«Интересно, как она узнает, – подумал Ян, – кроме как от тебя-то и никак».

Он уже догадался, в чем интерес Князева, и хотел только одного – избавить Наташу от этих разговоров, пусть даже ценой аспирантуры.

Ян встал:

– Не нужно было этого делать, Игорь Михайлович.

– Ян, я взрослый, уже давно немолодой человек и, поверь, немножко лучше тебя знаю, что нужно, а что не нужно. Если Наташа не хочет меня слушать, это ее право, но ты, мой дорогой, не можешь указывать ни мне, ни ей.

– Наташа? – обернулся к девушке Ян.

– Раз уж начали, надо закончить разговор, – проговорила она.

– Вот это умница, – оживился Князев, – вот это правильный подход. И ты, Ян, садись на место. Любой человек имеет право на справедливое возмездие, это касается и живых, и мертвых. Вы, Наташа, я надеюсь, согласны с тем, что убийц надо изобличать и наказывать, а профессор Бахтияров, простите, вашу маму все равно что убил. Я бы не начал с вами этого разговора, если бы речь шла о банальной врачебной ошибке. Все мы люди, все мы человеки, и врач не сапер, ошибается не один раз в жизни. Такова, к сожалению, реальность. И я в своей практике ошибался, и Ян Александрович, и любой, кто принимает самостоятельные решения. Но профессор Бахтияров совершил ошибку другого рода – он к вашей маме даже не подошел. Полину Георгиевну доставили с улицы, и он решил, что она, простите, алкоголичка, недостойная его драгоценного внимания. Он отправил курсанта, то есть человека, не имеющего не только нужных знаний и опыта, но и врачебного диплома! – Князев махнул рукой и, противореча своему недавнему заявлению о курении на лестнице, закурил, как бы волнуясь. – Естественно, парень не сориентировался в обстановке, потому что когда человек без сознания, то поставить правильный диагноз непросто даже опытному доктору, что уж говорить о зеленом юнце, который кроме страниц учебников ничего в глаза не видел!

Наташа оттянула ворот свитера и сглотнула. Князев тут же бросил сигарету, вскочил и подал ей стакан воды.

– Ничего, ничего. Вот, попейте.

Сделав несколько маленьких глотков, Наташа со стуком поставила стакан на стол:

– Но, может быть, он просто не успел…

– Обязан был успеть согласно своим должностным инструкциям! – отрезал Князев. – Я понимаю, как вам горько сознавать, что ваша мама погибла только потому, что дежурный хирург возомнил себя богом, имеющим право решать, кому жить, а кому умереть, но таковы факты.

– Факты… И все же они ничего не меняют.

– Для вас, может быть, и нет. Но для памяти Полины Георгиевны, которой, заслуженной медсестре, не оказали помощь, потому что посчитали уличной пьянью, это кое-что меняет. Для других пациентов это тоже может что-то изменить, если из экстренной службы уберут врача, который смотрит только тех из обратившихся за помощью, кого он считает достойными людьми. Справедливость, она, знаете ли, всегда чуточку меняет мир к лучшему.

– Наверное, – Наташа пожала плечами, – но я слышала, что милосердие больше меняет.

Князев улыбнулся:

– А милосердия, Наташенька, без справедливости просто не бывает. Невозможно проявить милосердие, пока не понял, что справедливо, а что нет.

– Спасибо, Игорь Михайлович, наверное, мы действительно пойдем, – Наташа встала, поднялся и Ян.

– Конечно, ребята, идите. Я бы очень хотел проявить гостеприимство, но понимаю, что после такого вам не до угощений и светских бесед. В общем, Наташа, вот вам моя визитка, тут все номера, и рабочий, и домашний. Звоните, если понадобится помощь по любому поводу, и насчет жалобы тоже обращайтесь. Я знаю, что и куда надо написать.

Ян вышел от Князева с чувством, что на него вылили ведро помоев. Разве можно было так?

Он обнял Наташу за плечи, но она стряхнула его руку:

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Что?

– Вот это.

Ян вздохнул:

– Потому и не сказал. Подумал, что для меня узнать такое, наверное, было бы просто непереносимо.

– Но это правда? В приемном покое мне сказали, что травма была слишком тяжелая, чудо, что вообще довезли. А теперь получается…

– Наташ, я не знаю, – перебил Ян, – меня ведь там не было. На следующий день действительно ходили разговоры, но я решил не передавать их тебе, не бередить душу.

Наташа прижалась к нему:

– Прости. Тяжело тебе со мной?

– Ну что ты…

– Знаю, что тяжело.

Они шли к метро по длинному подземному переходу. Под ногами хлюпала снежная каша цвета кофе с молоком, возле киоска «Союзпечати» стояла небольшая очередь и сладковато пахло свежими газетами.

Ян остановился, притянул Наташу к себе и поцеловал.

– Ничего не тяжело. Это я боюсь, что со мной тебе не легче, чем без меня.

– Ну что ты… Легче, намного легче. Зря мы, наверное, пошли в гости…

«Еще как зря, – мрачно подумал Ян, – главное я, дурак, знал ведь, что такое Князев, что это жук первостатейный, не вздохнет лишний раз ради другого человека! Знал, и все равно поперся, как олень в капкан. Ладно сам, так я еще и Наташу за собой потащил. Идиот! Мог бы сразу догадаться, еще когда он меня подвозил, откуда это внезапное участие к моей невесте. Если дочь погибшей по вине врачей женщины начинает строчить жалобы во все инстанции, то случай невозможно замести под коврик, как пытается сделать сейчас руководство со смертью Полины Георгиевны. Наташа может написать начальнику академии, в прокуратуру, в газету, даже в райком партии, и в последнем письме удачно ввернуть Князевский намек, что Бахтияров не считает всех пациентов равными и отдает приоритет не тяжести заболевания, а социальному положению. С такой массированной атакой у бедного Сергея Васильевича не останется шансов занять вожделенную должность. Спасибо скажет, если на нары не загремит!»

Сегодня Наташа позвала его к себе. В комнате было чисто прибрано, но шаль так и висела на стуле, а из-под подушки Полины Георгиевны выглядывал уголочек книги. На столе лежали стопки бумаг и документов, Наташа собрала их в аккуратную стопочку, передвинула на подоконник и накрыла чай. Ян не хотел, но знал, что она ничего не ест, а так хоть что-нибудь проглотит с ним за компанию.

Он бы, наверное, не смог оставаться наедине с ушедшим человеком, но понимал, что Наташе нужно проститься с матерью, встретив горе лицом к лицу, не убегая и не забываясь.

Юбка, та самая, в которой он первый раз увидел ее в библиотеке, висела теперь мешком, а под свитером, казалось, совсем нет тела. Узкие пальцы так исхудали, что казались слишком слабыми, чтобы держать чашку.

– Надо есть, Наташа, – сказал он.

Она пожала плечами.

– Надо, – повторил Ян.

Выйдя на кухню, он открыл Наташин холодильник. Несколько дней назад они с Диной привезли продукты, но все лежало нетронутым. Оторвав от стенки морозилки половинку курицы, Ян, не размораживая, бросил ее в кастрюлю и стал варить суп, ибо куриный бульон буквально панацея от всех напастей. Так считают все бабушки, и у него пока нет оснований с ними спорить.

Почистил морковку и луковицу и стал ждать, пока вода в кастрюле закипит, чтобы снять пенку.

Вышла Наташа, прижалась к нему. В кухне никого не было, и Ян поцеловал ее в губы. Наташа вдруг ответила, нежно и доверчиво.

Ян убавил газ до минимума и повел ее в комнату.

– Как странно… – сказала Наташа, – этого, наверное, нельзя было делать.

Ян перехватил ее поудобнее. Наташина кровать была такая узкая, что нельзя было на ней лежать вдвоем, не держась друг за друга.

– Наверное, нельзя.

– А это очень плохо, что я сейчас была счастлива?

– Не знаю… Наверное, не очень. Мы ведь тоже когда-нибудь с тобой умрем, и наши дети тоже будут стесняться быть счастливыми.

– Но ничего не смогут с собой поделать.

Ян улыбнулся:

– Надо будет в завещании отразить этот момент, написать, дети, не горюйте. Ой, прости…

– Ничего, – Наташа поцеловала его, – в одном твой Князев прав. Не надо бояться говорить об этом, и совсем не страшно, если ты что-то скажешь невпопад.

– Правда?

– Ну конечно. Слова разве что-то изменят… А ты думаешь, у нас с тобой будут дети?

– Думаю, да, – Ян снова улыбнулся, – двое или трое, а может, даже и больше.

– Надеюсь, что так.

– Ой, суп! – спохватился Ян.

– Да лежи уж, – Наташа встала и быстро накинула халатик, – сама доварю, а ты спи. Спи-спи!

* * *

Князев встретил Колдунова благодушно, будто не было вчерашнего тяжелого разговора. Пожурил за небрежно оформленные «истории», одобрил исправления в статье, а в операционной доверил самому сделать резекцию печени на пережатой связке. Операция не особо филигранная, но требующая быстрой реакции и аккуратности, в общем, высокого профессионализма, потому что времени на ошибочные действия просто не дано.

Ян вспотел, но справился неплохо даже на строгий взгляд анестезиолога Михаила Борисовича, которому было глубоко отвратительно все, что делают хирурги в ране.

Князев во всеуслышание заявил, что ученик его орел, взлетит высоко и далеко, а после того, как записали протокол, позвал Яна к себе в кабинет.

Войдя, он тщательно закрыл дверь, взял Яна под локоток и подвел к самому окну. Из щелей в старинной раме довольно ощутимо поддувало, поэтому оба закурили, чтобы согреться.

– Ну что? – спросил Князев почти шепотом. – Что решила твоя девушка?

Ян пожал плечами.

– Да мы, если честно, почти не обсуждали эту тему.

– Понимаю, понимаю, шок. Правильно, что не давил, но вы все-таки обсудите, как только она придет в себя. Не тяните с этим.

Ян поморщился:

– Игорь Михайлович, мне бы не хотелось, чтобы горе моей невесты становилось разменной монетой…

– Какая монета, о чем ты, дорогой! Человек совершил преступление, человека надо наказать! Все! Сколько можно выезжать на своих связях, в конце-то концов? Пора нашему светлейшему Сергею Васильевичу понять, что тут ему не дворец, и он в нем не король.

– Пора-то пора…

– Но? – Князев резко затянулся и строго посмотрел на Яна. – Но что? Объясни своему научному руководителю, что тебя смущает? Или, может, ты согласен с Бахтияровым, что люди делятся на белую кость и быдло и белая кость должна получать все, а быдло пусть живет с тремя классами образования, вкалывает, пьет или молится богу и подыхает себе тихонечко в канаве, не беспокоя порядочных людей? А? Ты тоже думаешь, что мир должен быть устроен именно так?

– Господи, нет, конечно.

– А что тогда? Бахтияров вот каждый день вопит, что хочет работать с культурными людьми, а не с отбросами типа нас, ну а я хочу быть уверенным, что в нашей академии каждому советскому гражданину гарантирована качественная и своевременная медицинская помощь вне зависимости от его положения в обществе.

Последнюю фразу Князев явно готовил для пламенной гневной речи, а на Яне прикинул, как она будет смотреться. Кажется понял, что не очень.

«Да, да, вне зависимости, – ухмыльнулся про себя Ян, – ты у нас прямо ратуешь за этот принцип. Предложи тебе на выбор бомжа и профессора, ты, конечно, выберешь бомжа, даже нечего и думать. Сразу помчишься к нему, только пятки засверкают, и как начнешь осмотр, даже санобработку ждать не будешь. Прямо тысячу раз видали мы твое такое поведение. Никогда ты не давал мне на алкашах тренироваться, не отправлял одного на спленэктомию или что похуже, а сам не шел в это время на банальнейший аппендицит у директора магазина. Вот сколько живу, прямо ни разу такого не припомню».

– Короче, Ян, что я тебя, как девку, соблазняю, – Князев хлопнул его по плечу и продолжал, еще больше понизив голос, хотя и так говорил почти шепотом: – Ты парень умный и здравомыслящий, чтобы я тебе тут еще туману напускал. Ты понимаешь, что это наш единственный шанс обойти Бахтиярова?

Ян кивнул.

– Да, у него волосатая рука практически везде, но если грамотно зайти, то мы его расшатаем. Не в райкоме, так в газете, не в газете, так в Минздраве. Эти мохнатые ручонки, дорогой Ян Александрович, на первый взгляд всесильны, но есть у них одно любопытное свойство – они спасают, только когда нет ни малейшего риска самим утонуть, а тут такого расклада не будет. Есть у меня для начала один журналист, сам по себе демагог великий, плюс я еще ему когда-то ногу спас. Он с радостью вцепится в этот материал и такую статью напишет, что после нее от нашего дорогого профессора все будут шарахаться, как от прокаженного.

Не зная, что ответить, Ян пожал плечами.

– Ты, дорогой, наверное, сейчас смотришь на меня и думаешь, ах, господи, какой циник и подлец, – засмеялся Князев, – и ты прав, Янчик, ибо что-что, а диагност ты отличный. Что делать, неласковая судьба закалила меня и сделала таким, но неблагодарность не входит в число моих грехов и пороков. Да, черт возьми, ты мне как сын, и я тебя не забуду. Займу должность – ты получишь отделение, потом посмотрим. На мой взгляд, ты больше клиницист, чем ученый, тебе надо двигаться по лечебной работе, но если вдруг почувствуешь вкус к науке, то в профессора тебя протащим, не волнуйся. Обещаю, что со мной ты не пропадешь, а теперь прикинь свои шансы с Бахтияровым, учитывая, что ты обманул его дочку.

– Да мы только пару раз на свидание сходили, – вскинулся Ян.

– Вот будет у тебя взрослая дочь, поймешь, насколько не волнуют отца эти нюансы, – хмыкнул Князев, – честно говоря, на месте Сергея Васильевича я бы тебя просто в асфальт закатал. Обидел девочку? Обидел! Ну и все, к чему подробности.

Ян потупился.

– Ладно, прочь намеки! Ты у нас человек военный, хорошо понимаешь только язык приказов и инструкций. Короче, слушай. Ты уговариваешь свою невесту подписать письмо с требованием наказать нерадивого врача. Приезжаете ко мне, мы составляем документ, хотите на машинке, хотите от руки, и посылаем куда надо. В принципе, если она захочет, могу устроить ей интервью со своим знакомым журналистом, не исключено, что даже в телевизор протащим.

– Но это получается очень некрасиво, – заметил Ян, – будто я спекулирую на смерти Полины Георгиевны, будто хочу извлечь выгоду из чужого горя.

– Ну давай теперь наследство не получать тогда, – фыркнул Князев. – Ян, жизнь так устроена, что во всем есть польза и во всем есть вред. Смерть матери – страшная трагедия для Наташи, но, если обстоятельства сложились так, что это поможет тебе продвинуться по карьерной лестнице, почему не воспользоваться? Не забывай, что мы достигнем, очевидно, благой цели справедливого возмездия. Как думаешь, вдруг твоей невесте полегчает, когда она увидит, что виновник понес наказание?

– Не думаю, что ей от этого станет легче.

– А ты за нее не решай. Люди разные, и далеко не все – толстовцы. Или кто там проповедовал непротивление злу насилием, не знаю, я ведь не такой образованный, как Бахтияров. Пробивался, знаешь ли, сам, с низов, пока он там в своем дворце беллетристику почитывал.

– Хорошо, я поговорю с ней.

– И убеди, мой дорогой, что так, как советую я, будет лучше для всех.

Пробормотав, что постарается, Ян направился к выходу, но Игорь Михайлович остановил его:

– Ты парень способный, – сказал он просто. – Возможно, пробьешься исключительно благодаря своему таланту, поэтому не буду утверждать, что это твой единственный шанс. Не единственный, Ян, но реальный. И на всякий случай помни, что ты не Бахтияров, сорвешься – подсаживать тебя никто не будет.

После этого разговора Ян ехал на Звездную с тяжелым сердцем, понимая, что загнал себя в этический капкан. Надо было твердо отказаться знакомить Князева с Наташей, а теперь поздно, все, что он ни сделает, будет плохо.

Князев – его учитель и наставник. Как ни нахваливают природный ум и талант аспиранта Колдунова, надо твердо понимать – без Игоря Михайловича он был бы никто. Хирургия такая специальность, в которой самоучек не бывает, мастерство передается из рук в руки, и любая мелочь в нем важна. Например, ни в одном учебнике не напишут, как надо подойти к операционному столу, как встать, как держать спину, чтобы рука не зажималась, как взять иглодержатель, чтобы надежно и не повреждая ткани положить шов в глубине раны. Казалось бы, ерунда, какая разница, как стоит оператор, в конце концов хирургия – не балет, а не научили человека держать спину прямо, плечевой пояс остается в напряжении, и из всей руки полноценно работает только кисть. Да и то не так точно, как могла бы. Сложные элементы так не выполнишь, вот и получается, что человек мог бы стать вторым Юдиным*, а пробавляется дежурствами или вообще уходит из хирургии. А всего-то надо было ему раза два врезать по спине.

Князев щедро делился с Яном подобными мелочами, терпеливо ставил ему руку, подбадривал и доверял. Вот еще одно качество, за которое Ян по гроб жизни будет благодарен Игорю Михайловичу – он никогда не унижал своего ученика, несмотря на то, что это считается наилучшим педагогическим приемом.

Недавно, сидя у Наташи в читальном зале, Ян так обалдел от своей науки, что взял полистать яркую книжечку из очередной порции, которую принес от щедрой старушки. Это оказалась подростковая повесть про мальчика, заброшенного на необитаемый остров и выживавшего там почти два месяца. Ян посмотрел пару страниц и так зачитался, что напрочь забыл о недописанной статье.

Парень выжил один на маленьком островке в Тихом океане, проявив чудеса смекалки и стойкости духа. К сожалению, повесть заканчивалась на том, как мальчишку подобрали моряки. Вероятно, писатель решил, что изображать встречу сына с родителями, которые два месяца считали своего ребенка мертвым, невозможно и даже кощунственно. Яну интересно было узнать, как сложилась дальнейшая судьба парня, но, поразмыслив, он понял, что повесть закончена именно там, где надо.

Приключения невольного робинзона чередовались с его воспоминаниями. Парнишка говорил об отце с любовью, отношения у них были вроде как хорошие, но Яна зацепил один момент. Мальчик вспоминал, как впервые в жизни плотничал. Взял молоток, стал забивать гвозди. Отец какое-то время наблюдал за его неумелыми попытками, потом высказался, что у сына руки-крюки, ничего он не умеет и вообще дурачок, и только после этого показал, как правильно заколачивать гвозди.

На взгляд Яна, в этом маленьком эпизоде отразилось все советское воспитание. Отец парня не был каким-то конченым психопатом, нет, автор изобразил его хорошим мужиком, но этот увлеченный своим делом специалист, любящий муж и прекрасный отец считал совершенно нормальным сначала унизить сына, подломить ему личность, внушить, что он дурак и неумеха, и только потом научить его делать так, как надо.

Дома у Яна такое принято не было, но во время учебы девяносто девять из ста учителей в школе и преподавателей в академии придерживались именно этой тактики. Ян до сих пор помнил, как на первом курсе в новенькой отглаженной форме, впервые выбрившись и вообще будучи в восторге от своего нового статуса, явился на лекцию по физике и вдруг препод с места в карьер завел: «Я должен обратиться к вам с нелицеприятной беседой». Дальше Ян наизусть не помнил, но суть сводилась к тому, что вы все идиоты, физику не знаете и никогда не поймете, а лезть в человеческий организм, не зная фундаментальных законов этой науки, безответственно и преступно.

Ян до сих пор не понял, к чему была та пламенная иеремиада. Ладно бы перед преподом сидели двоечники, пришедшие на пересдачу, но нет, аудиторию заполняли первокурсники, которые только что сдали вступительный экзамен по физике на четыре и пять (с тройкой хоть по одному предмету поступить шансов не было). Обвинять их в тупости и незнании материала было по меньшей мере голословно, однако преподаватель распинался на эту тему практически до перерыва.

В итоге Ян действительно мало что прибавил к своим знаниям по физике, почерпнутым из школьной программы. Ведь зачем вникать, если ты все равно дурак? Ах, на первом курсе он еще был молод и внушаем…

Так вот Князев никогда не внушал своим ученикам, что они полные идиоты. Первым делом он объяснял, потом показывал, потом заставлял повторить самому, смотрел, почему не получается, поправлял, показывал, где ошибка, а если ученик путался, то не орал на него, а говорил «будешь стараться, и все у тебя получится». Возможно, Игорь Михайлович просто подсчитал, что подбадривать ученика энергетически выгоднее, чем орать и беситься, но факт есть факт, знания он умел передать, как никто другой. Конечно, за это ученик должен был оформлять истории и обсчитывать статистику для статей Игоря Михайловича, но, в конце концов, умение работать с бумажками такой же необходимый навык для хирурга, как умение наложить кишечный шов. Да, Князев не боролся за своих учеников и не двигал их по карьерной лестнице, если это не сулило лично ему никаких выгод, но если брался учить, то воспитывал на совесть.

Итак, без Князева он как специалист был бы полный ноль. И как же он отблагодарит своего учителя за то, что тот столько лет возился с ним? Да очень просто, когда в его руках случайно оказалась карьера этого самого учителя, он беспечно спустит ее в унитаз, потому что это, видите ли, неэтично. Нехорошо пользоваться ситуацией. А шесть лет хвостом бегать за Князевым было хорошо? Он ведь за обучение Яна денег не получал, но тем не менее сделал из него хирурга. Он серьезно рисковал своей карьерой, когда позволял Яну оперировать самому, потому что без этого не рождается специалист. Случись что, все шишки посыпались бы на Игоря Михайловича, тот же Бахтияров первый такой бы стратостат раздул, что не дай бог.

Хорошо, допустим, он решит выполнить свой долг перед учителем и попросит Наташу написать жалобу. «Если есть лучший способ выставить себя перед женщиной конченым подонком, то я его не знаю», – вздохнул Ян. С другой стороны, Князев прав, человек имеет право на возмездие.

Вчера Наташа будто на секунду вынырнула из скорби, вдохнула немножко радости, но что будет дальше? Наверное, после такого горя возвращаешься к жизни, как после отморожения, через боль, и не знаешь, что отойдет первым. Вдруг у Наташи первой вернется жажда справедливости и она поверит Князеву, что станет легче, если накажут виноватого, он ведь только самую малость сгустил краски. Если невеста захочет возмездия, то его долг этого возмездия добиться.

Но будет ли это правильно? Заслуживает ли Сергей Васильевич того наказания, которое готовит ему Игорь Михайлович? А Князев будет действовать без всякой жалости и на полную катушку, и вовсе не потому, что мстителен и жесток. Напротив, он человек весьма добродушный, и, если бы был способ обойти Бахтиярова в гонке за место, не доставляя ему других неприятностей, он воспользовался бы им. Но тут надо бить наверняка, со стопроцентной гарантией, потому что если атака захлебнется, то Игорю Михайловичу несдобровать. Бахтияров не дурак, быстро сложит два и два и поймет, откуда ветер дует и подключит все свои связи, чтобы нейтрализовать коллегу, например, отправив в длительное путешествие под девизом «Широка страна моя родная», и вместо руководства лечебным процессом клиник академии бедняга Князев будет до пенсии солдатикам фурункулы вскрывать где-нибудь в диких степях.

Понимая это, Игорь Михайлович поведет наступление по всем фронтам. К руководству, пожалуй, не сунется, потому что они очень заинтересованы, чтобы правда о смерти Полины Георгиевны не вышла наружу, ибо она бросает тень на репутацию академии.

Нет, хитренький Князев сначала накрутит прессу через своего знакомого журналиста, тем более что работников пера хлебом не корми, дай только написать про врачей-убийц. Выходит статья, а тут вам, извольте, жалоба в райком КПСС от дочери пострадавшей. Мы все понимаем, перестройка, новое мышление, то-се, но на такие сигналы родная партия реагировать обязана! Тем более что дочь написала еще в Минздрав и Министерство обороны. А вот еще прокуратура подключилась по ее жалобе, у них как раз подходящая статья в Уголовном кодексе есть на этот случай. На такой шквал кляуз академическое начальство просто не может не отреагировать, а Яну с Князевым останется только глазами хлопать, ах, мы так старались, так отговаривали Наташеньку жалобу писать, в ногах валялись, но поделать ничего не сумели. Человек в своем праве.

Эти тяжелые мысли будто придавили его к земле, Ян заметил, что еле шевелит ногами, и на полпути к библиотеке остановился покурить.

Князевская интрига ясна, теперь осталось понять, что он сам думает по существу дела.

Виноват ли Бахтияров? Безусловно. Если ты такой чистоплюй, не бери дежурств, слава богу, положение тебе это позволяет. Сиди в своем кабинетике, пописывай статейки и консультируй только за денежку и только тех, кто тебе нравится. Ну ладно, раз в год сходи на сложный случай, выскажи свое авторитетное мнение и в течение следующих двенадцати месяцев чувствуй себя великим подвижником.

С другой стороны, Сергей Васильевич дело знает туго, он отличный клиницист и не гениальный, но аккуратный и знающий оператор. Руки, может, и не золотые, но прикреплены к умной голове.

А главное, Бахтияров умеет оценить обстановку, сориентироваться и принять решение в условиях цейтнота, что, пожалуй, является главным качеством для хирурга экстренной помощи. Ян помнил, как однажды после автомобильной аварии к ним одновременно доставили двенадцать человек, пятеро из них в тяжелом состоянии. Ответственный дежурный, молодой майор, растерялся, занервничал, но тут в приемник спустился Сергей Васильевич и спокойно, без криков и паники, как-то очень буднично разрешил ситуацию. Вызвал подмогу с отделений, кого надо отправил в реанимацию, кого надо – в операционную, а остальным дежурный травматолог помог в штатном режиме. Ян до сих пор был убежден, что, если бы не Бахтияров, они бы в суете потеряли как минимум одного человека, а то и больше.

Его высокомерие давно всем известно и воспринимается как данность. Действительно, он строг и недружелюбен с теми, кого называет быдлом, и, осматривая алкоголика, не дает себе труда скрыть отвращения, которое вызывает в нем запах перегара и общий немытый вид пациента, но добросовестно оказывает ту медицинскую помощь, в которой тот нуждается.

Да, по отношению к Наташиной матери он поступил ужасно, но, к большому сожалению, реальность такова, что Полина Георгиевна в практике Бахтиярова была не первой, и не сто первой, и даже не тысячной женщиной, доставленной с улицы. Он был почти уверен, что там будет хроническая алкогольная интоксикация и переохлаждение, вот и поручил курсанту.

Может быть, он устал или плохо себя чувствовал, или узнал грустную новость, или ситуация в операционной действительно требовала его присутствия.

Почему добросовестность и дисциплина Сергея Васильевича, осмотревшего тысячи алкашек своевременно и согласно своим должностным обязанностям, дали сбой именно на Полине Георгиевне?

Потому что это такой закон в медицине – миллион раз честно выполнив глупое правило, ты нарушаешь его именно тогда, когда делать этого было ни в коем случае нельзя. Например, у каждого пациента должна быть флюорография не старше одного года. С плановыми ясно, без флюшки им просто направление не дадут, а экстренных надо опрашивать, и если человек в течение года не делал рентген легких, то назначать, независимо от диагноза. Обычно это просто формальность, но если ты вдруг забудешь ее выполнить, то будь уверен – открытая форма туберкулеза с БК плюс окажется именно у этого больного.

Или попробуй не посчитай тампоны и инструменты в конце операции. Казалось бы, аппендэктомия без особенностей, отросток сам выпрыгнул тебе в руки, операционное поле все на виду, и что ты там у сестры брал? Два тупфера да влажную салфетку на купол, которую ты точно помнишь, что вернул. А не спроси, верен ли счет инородных тел, и пожалуйста – у больного полный живот салфеток и зажимов, и твои оправдания, что «раньше я всегда считал», будут никому не интересны.

Если вспомнить о справедливости, за которую так радеет Князев, то тогда нужно вместе с Бахтияровым наказывать и работников ЖЭКа – за то, что не убирали снег и не посыпали тротуары песком. Найти прохожих, которые не вызвали «скорую» сразу, когда Полина Георгиевна упала на улице… Тут можно возразить, что прохожие, в отличие от Бахтиярова, не находились при исполнении служебных обязанностей, но человеческого участия и взаимопомощи пока никто еще не отменял.

Можно обвинить и саму Полину Георгиевну, зачем так наплевательски отнеслась к своему здоровью, только, увы, любой медработник на ее месте поступил бы так же.

В общем, к смерти Наташиной мамы привела трагическая цепь действий и бездействий разных людей, а отвечать будет один Бахтияров.

Правильно это? Трудно сказать. Положа руку на сердце, разве сам Ян подорвался бы на такой вызов из приемника? Сейчас – да, а через тридцать лет работы? Ответа нет…

Со временем приходит не только опыт, но и усталость металла, в горниле экстренной службы душа закаляется, конечно, но что-то в ней и сгорает без остатка.

Последний раз затянувшись, Ян выбросил окурок в урну. Надо быть честным хотя бы с самим собой и признать: есть вероятность, что через тридцать лет он поступит как Бахтияров, если, конечно, доживет.

…Улыбнувшись Наташе, Ян сел за свой любимый стол возле окна, достал из портфеля монографию киевских коллег и погрузился в чтение, но тут подошла заведующая, как всегда кутаясь в шерстяной платок.

– Добрый день, Ян Александрович! Занимаетесь?

– Да, Зоя Иосифовна. Или у вас как в ресторане, со своим нельзя?

– Можно, можно. Только идите-ка лучше с Наташей чайку попейте, а я пока в зале посижу.

Ян обрадованно вскочил, и Наташа узким темным коридорчиком повела его в комнату отдыха. Там стоял старый холодильник с черными проплешинами на круглых боках, шкаф с покосившейся дверцей и стол, покрытый неожиданно яркой и красивой клеенкой с очень натуралистично изображенными фруктами. От вида синих с дымкой гроздьев винограда Яну страшно захотелось есть.

Он взял из вазочки сухарь с изюмом.

– Соскучилась, – тихо сказала Наташа.

– И я.

– Я все утро думала о вчерашнем, – поставив перед Яном чашку, она села напротив и ласково посмотрела на него.

– О вчерашнем чем?

– О том, что сказал твой Князев. Если это правда, то я хочу, чтобы врача наказали.

– Да?

Наташа кивнула.

– Очень хочу, Ян. Ты думаешь, что я неправа?

– Тут только тебе решать.

– Но ты бы как поступил?

Ян до последнего надеялся, что Наташа не задаст ему этого вопроса.

– Я не имею права судить, потому что сам могу оказаться на его месте, – неохотно ответил он, – медицина – это такое ремесло, в котором гарантий не существует ни для врачей, ни для больных.

Выглянув в коридор, Наташа плотно прикрыла дверь, распахнула форточку и попросила у него сигаретку. Ян дал, но напомнил, что курение – очень вредная привычка, и лучше бы Наташе не привыкать.

– Я потому и курю, что вредно, – усмехнулась она, – как и все люди. Если бы говорили, что полезно, никто в мире даже не притронулся бы к сигаретам. Просто иногда приятно думать, что умрешь немножко быстрее.

– Не надо, Наташа.

– Да знаю, знаю. Я только так, в особых случаях.

Она неумело вдохнула дым и закашлялась.

– Не твое это, – Ян похлопал ее по спине, – вот не твое, и все, смирись. Лучше давай пойдем напьемся.

Наташа снова затянулась, в этот раз получилось лучше.

– Короче, Ян, – сказала она резко, – я очень хочу, чтобы эту сволочь наказали как можно сильнее, пусть бы посадили даже. Очень хочу. Но доносчицей я никогда не буду.

– Это не донос.

– А что тогда? Кляуза? Так немногим лучше. Понимаешь, Ян, если бы справедливость, о которой так разглагольствовал твой начальник, восторжествовала потому, что все вы честно делаете свою работу, я была бы… – она на секунду замялась, – не рада, конечно, это слово тут не подходит, но что-то наподобие этого. Удовлетворена, вот. И если бы этого подонка судили честным судом, и на суде меня спросили, прощаю ли я его, то я бы так же честно ответила, что нет, и прошу для него самого сурового наказания. Но, Ян, если справедливость торжествует только благодаря интригам и подмётным письмам, то это в сто раз хуже любой несправедливости, и в этом я участвовать ни за что не стану.

– Хорошо, – Ян попытался обнять Наташу, – я рад, что ты так думаешь.

Она отступила:

– Если честно, Ян, то мне кажется, что твой Игорь Михайлович только прикидывается добреньким, а сам что-то мутит у тебя за спиной.

«Какая ты умная, Наташа, – подумал Ян, крепко прижимая ее к себе, – проницательная и наивная одновременно».

– Но это не важно, – сказала она, когда Колдунов наконец выпустил ее из объятий, – как бы там ни было, но я не опущусь до доноса.

В глубине души Ян был рад, что она приняла именно такое решение. Все-таки да, писать жалобы как бы не стыдно, но подловато, и хорошо, что в Наташе этого нет.

Князев, конечно, взбесится и возненавидит ученика за то, что проворонил единственный шанс, но мстить не будет, потому что месть требует усилий, которые Игорь Михайлович прикладывает только к тому, что идет ему на пользу и в удовольствие. Кроме того, науськать своего журналиста он может и без участия Наташи.

Ян хотел снова остаться у нее, но Наташа попросила его ехать домой. Она сказала, что должна быть одна хотя бы сорок дней, когда душа мамы еще здесь, на земле.

– Ты в это веришь? – удивился Ян.

– Нет, но очень хотела бы поверить, – вздохнула Наташа, – знаешь, я испугалась, что вчера забыла обо всем с тобой.

– Что ж тут страшного, Наташ?

– То, что, если мы сейчас начнем жить вместе и поженимся, получится, будто я начала новую жизнь, а маму бросила. Будто ушла и забыла.

– Но это ведь не так.

– Вчера мне казалось, что так. Ян, мне надо с ней проститься по-настоящему, понимаешь?

Он покачал головой:

– Но это не получится. Она всегда будет с тобой, всю жизнь.

– И для этого мне надо проводить ее, чтобы потом не стыдно было.

Интуитивно Ян понимал, что она права, и готов был ждать столько, сколько надо. Невольно улыбнулся, вспомнив одну тетеньку, которая слезно умоляла, чтобы он постарался и не зарезал ее во время операции. Просьбу свою она мотивировала тем, что дочь через неделю выходит замуж, а если она помрет, то свадьбу отменят, чему жених, которого еле затянули в загс, будет несказанно рад, и вообще не женится. «Кто ж не женится на девушке без тещи», – меланхолически заметил анестезиолог, дама сказала «и то правда», и совершенно успокоилась. Все прошло благополучно, женщина поправилась, и свадьба состоялась. Но Ян был не из таких женихов, которых надо вести, как крупную рыбу, ежеминутно опасаясь, что та сорвется.

Никуда он не денется, подождет.

Сейчас их любовь будто прикрыта горем. Это похоже на то, как мама набрасывала платок на абажур настольной лампы, чтобы не разбудить Яна, когда он был маленький. Но Ян все равно просыпался и смотрел, как мягкий свет пробивается из-под платка и причудливыми тенями ложится на мамино лицо. Она замечала, что он не спит, улыбалась и прикладывала палец к губам. Ян немного смотрел, как она тихонько переворачивает страницы, как, хмурясь, пишет что-то в тетрадке или на крошечной бумажке. Первый навык по составлению «шпор» Ян получил у мамы, она тогда училась в педагогическом на заочном отделении.

Погрузившись в это детское воспоминание, он вдруг понял, что не знает, что сейчас переживает Наташа. Он давно живет самостоятельно, но в любую минуту может вернуться домой или позвонить, хотя бы поговорить с мамой, если сильно соскучится. С семнадцати лет он сам по себе, но ему есть куда вернуться. Наташа теперь осталась по-настоящему одна. Он сейчас не в счет, как ни старайся, а он не сможет ей дать родительской защиты.

Наверное, осознать это она должна в одиночестве…

___________________________________

* Юдин Сергей Сергеевич (1891–1954) – советский хирург и ученый, заслуженный деятель науки РСФСР, главный хирург НИИ СП имени Н. В. Склифосовского, директор НИИ хирургии имени А. В. Вишневского. Лауреат Ленинской и Сталинской премий. Действительный член Академии медицинских наук СССР. Почетный член Английского королевского Колледжа хирургов, Американской ассоциации хирургов, хирургического общества Парижского университета, Пражского, Каталонского обществ хирургов. Почетный доктор Сорбонны.