Глава восьмая

Узнав, что Наташа отказывается писать жалобу, Князев сильно огорчился. Несколько дней ходил хмурый, подзуживал Яна еще раз с ней поговорить, объяснить девушке, что она находится не в оккупационной зоне, а в своей родной стране, где заявить о недобросовестной работе сотрудника государственной организации, получающего зарплату в том числе из ее налогов, является не доносом, а святым правом гражданина. И даже его, без преувеличения, гражданским долгом.

Ян без особой убедительности врал, что говорил об этом Наташе, Князев так же халтурно делал вид, что верит, и вскоре отвязался от своего ученика.

Он снова сделался с Яном приветлив и холоден, как в первые дни после его зачисления в аспирантуру, и в этот раз, наверное, уже насовсем.

От этого становилось грустно, как после школы или получения диплома в академии. Ты добился, победил, дистанция пройдена, и не только с друзьями дороги твои теперь расходятся, но и какая-то часть тебя самого осталась позади и утрачена безвозвратно. Так и теперь. Ян вдруг отчетливо понял, что пора ученичества для него миновала окончательно, и дальше придется принимать решения самому. Всегда и до самой смерти.

Никто больше не поставит его на табуреточку и не будет ласкать гордым родительским взглядом, пока он «с выражением» читает стишок. Началась настоящая взрослая жизнь, и табуреточка теперь ему понадобится только в том случае, если он захочет повеситься.

Ян снова нахватал дежурств, уже не обращая внимания на то, что его больше не ставят ответственным. Он хотел срочно заработать на кольца и все остальное, чтобы, когда Наташа будет готова, нищета не стала препятствием для свадьбы.

Вообще денег вдруг стало хотеться не то чтобы больше, но как-то иначе, чем раньше. До Яна стало доходить, что это не просто бумажки на попить-поесть-повеселиться, а доход, фундамент, на основании которого будет строиться семейная жизнь.

Алчность и стяжательство – это плохо, никто не спорит, но даже если ты мало зарабатываешь, все равно можешь распланировать бюджет так, чтобы не впадать в панику, обнаружив пустоту в кошельке, когда до получки еще неделя.

Раньше с Яном иногда происходили такие казусы, но спасал общий котел и взаимовыручка, а когда они с Наташей заживут своим домом, там этого не будет, и вообще стыдно женатому человеку клянчить в долг.

Надо зарабатывать побольше и учиться планировать семейный бюджет. Хотя Наташа наверняка освоила этот навык в совершенстве, живя с мамой на зарплату медсестры и библиотекаря.

Пользуясь благодушием начальника кафедры, Ян попросил дать ему несколько часов амбулаторного приема в поликлинике, и тот обещал посодействовать.

Слава богу, в этом отношении начальник был нормальный человек, не то что на соседней кафедре, где руководитель относился к подработкам своих подчиненных так, как мог бы отреагировать глава ордена тамплиеров, обнаружив, что его заблудший брат толкает философский камень за гроши на ближайшем рынке.

Один приятель Яна, ассистент на той кафедре, устроился в районную поликлинику на четверть ставки, получал за это головную боль и рублей пятнадцать в месяц, но всякий раз начальник провожал его словами «обогащаться пошел», и что удивительно, за полтора года это ему так и не надоело.

Финансовые заботы действовали на Яна умиротворяюще, ему теперь казалось, что он не просто ждет, когда Наташа оправится от горя, а строит фундамент будущей семейной жизни, ибо, как говорит папа, деньги не главное, но основное.

Это – база, на которой строится все, в том числе и отношения между людьми.

Как-то Ян пил чай в комнате дежурного врача, а по телику шел какой-то старый фильм. Ян попал на эпизод, где совсем еще юный Табаков крушил отцовской шашкой мебель в квартире. Тема показалась интересной, Ян присмотрелся, благо в приемник не дергали, и выяснил, что это была не кинематографическая иллюстрация острого психоза, а не менее острое авторское высказывание о засилье мещанства. Табакова не увезли на «скорой», накачав успокоительным, а восхитились его тонкой душевной организацией, хотя, на взгляд Яна, такая душевная организация требовала как минимум диспансерного наблюдения. Основной мыслью фильма, кроме той, что подростковая шизофрения это норма, была незамысловатая идея «деньги – зло». Действительно, когда человек за деньги продает то, что не покупается, это плохо и ведет к оскудению его души и жизни. Но рассуждать о высоких идеалах, сидя на шее у родителей, тоже не комильфо. А портить мебель, на которую не ты заработал, из-за возмущения серостью будней, вообще хулиганство. К сожалению, таких фильмов было много. Бородатые мужики в свитерах, замкнувшиеся в себе подростки и унылые женщины бесцельно бродили по экрану, маялись, не зная сами, чего хотят, и задыхались в этом пошлом меркантильном мире. Ян этого пафоса не понимал, для него жизнь была устроена гораздо проще. Если ты духовно богатый и положительный герой, то ты приносишь людям радость и пользу, а другие, такие же хорошие, как ты, приносят пользу тебе. Деньги придуманы для того, чтобы максимально упростить этот обмен услугами, чтобы тебе не пришлось вспоминать, кому ты двадцать лет назад прооперировал грыжу, потому что сегодня тебе надо построить баню. Конечно, с тех пор институт денег сильно изменился, разросся, приобрел многие функции, не связанные со взаимовыручкой, но так, извините, и война начиналась с потасовки десяти мужиков с кольями от забора, а эволюционировала в атомную бомбу, но пока что-то никто не собирается отменять армию, потому что она сеет разруху и смерть вплоть до уничтожения земного шара. Вроде бы началась политика разрядки (после забористых политбесед в академии и в Афгане Ян пресытился политикой, даже программу «Время» не смотрел), но до полной отмены границ, армий и войн еще очень далеко. А до отмены денег человечество додумается лет через миллион, да и то вряд ли. К чему же советский кинематограф выпустил целую плеяду топорных агиток «Деньги – зло»? Вероятно, не только для того, чтобы советские граждане вкалывали за копейки и довольствовались тесным жильем, скверной одеждой и однообразной едой, потому что в магазинах даже за эти копейки ничего путного не купишь. Настоящая опасность этих фильмов была в том, что они путали человека, расшатывали у него умение отличать свое от чужого, одно из базовых свойств личности. Сегодня ты не видишь, где твои деньги, а где чужие, а завтра перестаешь понимать, кто ты такой. Да и вообще, когда чему-то пытаются придать не то значение, которое имеется в реальности, это искажает картину мира в целом, а для психического здоровья человека самое главное – принимать реальность такой, как она есть.

Все надо принимать, и то, что человек смертен, и то, что он несовершенен и корыстен и всегда в первую очередь печется о собственных интересах, и то, что тот же самый жалкий эгоист способен на великий подвиг, если это необходимо.

Жизнь бывает разной, но она всегда в движении, всегда меняется, и люди меняются вместе с ней.

Можно злиться на Князева за то, что он такой меркантильный интриган сегодня, а можно вспомнить, как вчера он терпеливо ставил руку неуклюжему первокурснику Колдунову, а позавчера в операционной десять часов собирал по кусочкам работягу, спьяну рухнувшего со строительных лесов, прекрасно зная, что ничего за это не получит, кроме обострения артроза от стоячей работы.

Надо смириться, что перед Наташей и перед самим собой ты прав, но перед Игорем Михайловичем Князевым виноват, и не сердиться, если он больше пальцем не шевельнет ради твоей диссертации. Выпустит на защиту, и на том спасибо. А пока надо зарабатывать побольше, чтобы подготовиться к семейной жизни.

* * *

Однажды в ординаторскую заглянул Бахтияров и попросил Колдунова зайти к себе.

Не придумав достойного предлога для отказа, Ян отправился к нему в кабинет.

Сергей Васильевич сидел хмурый, но спокойный. Указав Яну на стул перед собой, он сухо процедил:

– Мне представляется, Ян Александрович, что гнойник назрел и его пора вскрыть.

– У кого? В моей палате? – встрепенулся Ян.

– У нас с вами. Я говорил в метафорическом смысле.

– А…

– Правильно ли я понял из разговоров, что женщина, умершая в приемном покое, приходилась матерью вашей невесте?

– Да, Сергей Васильевич.

– В таком случае, – продолжал Бахтияров в своем обычном стиле спокойного высокомерия, – имею вам сообщить, что по этому случаю была проведена врачебно-контрольная комиссия, которая в своих выводах не сочла меня виновным в смерти пациентки. Тут, как при всякой катастрофе, сложилось множество неблагоприятных факторов, и, несмотря на официальное заключение, должен признать, что моя доля ответственности тут тоже есть.

– Сергей Васильевич, вы не должны мне ничего объяснять… – начал Ян, но Бахтияров жестом остановил его.

– Понимая, каким ударом для вашей невесты явилась внезапная смерть матери, я приношу вам и ей свои самые искренние соболезнования, хотя не уверен, что она согласится их от меня принять.

– Я передам, Сергей Васильевич.

– Дальше. Я допускаю, что ваша невеста может считать меня единственным виновником трагедии и желать моего наказания. Возможно, ее останавливает только то, что вы работаете вместе со мной на одной кафедре и она боится, что если напишет жалобу, то этот шаг будет иметь для вас неблагоприятные последствия.

«Знал бы ты…» – вздохнул Ян, с тоской поглядывая в окно.

– Так вот, – продолжал Бахтияров, – хочу заверить вас, что ее действия в этом направлении никак не отразятся на вашей карьере.

– В смысле?

Бахтияров вдруг улыбнулся:

– Ян Александрович, аспирант должен быть посообразительнее. Я хочу сказать, что ваша девушка может обращаться в любые инстанции, я вам не буду за это мстить, и более того, прослежу, чтобы этого не делал никто другой.

– Сергей Васильевич…

Бахтияров снова остановил его царственным взмахом руки:

– Так или иначе, а женщина погибла по моей вине, и факт, что не только по моей, не является для меня индульгенцией. Я не собираюсь прятаться и юлить и готов понести наказание. Ну а вам, в свою очередь, пожелаю, чтобы в вашей профессиональной жизни никогда не случались подобные ситуации, хотя это вряд ли возможно. Как ни печально, но у каждого врача образуется собственное кладбище, и кто не готов это принять и жить с вечным грузом на совести, тем лучше уходить из профессии.

Ян вздохнул, а Бахтияров вдруг улыбнулся совершенно как человек:

– Единственное спасение, Ян Александрович, это сознавать, что вы все сделали как положено. И в этот раз, увы, у меня этого спасения нет.

– Сергей Васильевич, Наташа не будет никуда обращаться, – быстро сказал Ян.

– Вы точно это решили?

– Она решила. Я ее не уговаривал.

– Правда?

Ян кивнул.

– Что ж… – Бахтияров развел руками, – не буду скрывать, я рад это слышать. Но все равно просил бы вас передать мои слова вашей девушке.

– Она не из-за меня отказалась, просто считает жалобы ниже своего достоинства.

– Вот как? Надеюсь, когда-нибудь мне представится возможность отплатить вам добром за добро. Что ж, Ян Александрович, не смею задерживать.

Ян удалился и в смятении чувств отправился курить на крыльцо.

День был туманный, небо мокрое и кислое, как простокваша, а резкий порыв теплого ветра вдруг принес весну, дал Яну ее вдохнуть и полетел дальше. Скоро растает темный лежалый снег, на мертвых ветвях появятся клейкие почки, а потом вдруг в один день все зазеленеет.

Полина Георгиевна могла бы все это увидеть. Встретить белые ночи, искать в гроздьях сирени цветочек с пятью лепестками, приносящий счастье, купаться в заливе… Но десять минут промедления, и ничего этого никогда уже не будет.

Пройдет время, и кто-то так же не увидит весны по вине доктора Колдунова. А потом наступит весна, в которой не будет его самого.

Глубоко затянувшись, Ян попытался себе представить, каково это – не быть живым. Естественно, ничего не вышло, и он засмеялся, подпрыгнул, сбил сосульку с крыши и напугал стайку голубей, клевавших возле крыльца хлебные крошки. Голуби вспорхнули, шумно хлопая крыльями, а подкрадывающийся к ним рыжий кот остановился и повернулся к Яну. В ответ на полный укоризны взгляд кота Ян быстро показал ему язык. Наглый котяра жил на пищеблоке как король, а охота на голубей – это так, хобби, джентльмен в поисках десятки.

Ян продрог, и ноги, кажется, промокли сквозь тонкие тапки, но все же не уходил с крыльца, так хотелось ему еще немножко остаться в полноте жизни и надежды.

Он вдруг остро, как животное, ощутил себя живым, и чувство это было еще острее оттого, что он все-таки был человек и знал, что это не навечно.

* * *

Ян не любил субботы, воскресенья и праздники, ибо с юных лет выходные для него были просто такие дни, когда нужно заставлять себя учиться самостоятельно.

В школе он готовился к поступлению, в академии тоже весь первый курс чахнул над учебниками, лишь изредка вырываясь в увольнение на дискотеку. Потом стало полегче, все выходные Ян проводил в клинике, изучая на практике премудрости врачебной науки.

Только когда он поступил в аспирантуру, снова пришлось вспоминать школьные навыки и в свободное время самому усаживать себя за книги. Тут ему здорово помогал читальный зал. Сидя у Наташи на работе, Ян сделал раза в три больше, чем планировал, наверное, потому, что в библиотеке за спиной не было кухни, куда можно каждые пять минут бегать покурить и попить чайку.

Но в воскресенье библиотека не работает, и Наташа сказала, что пойдет на кладбище вдвоем с Леной, которая только вернулась со спортивных сборов и хочет проститься с Полиной Георгиевной.

Так у Яна неожиданно образовался свободный денек, такая редкость в последнее время, что он растерялся. Работа была, без нее аспиранту никуда, но сроки не поджимали, а Ян, как русский человек, не очень хорошо умел работать без аврала.

Он повалялся в кровати, мечтая, как провел бы такой пустой день, будучи женатым человеком.

Да уж нашли бы они с Наташей, чем заняться! Ян улыбнулся.

Особенность профессии хирурга в том, что жена его почти не видит. Муж то задерживается на операции, то не может оставить непонятного больного, то подменяет или выручает коллегу, то дежурит, а то, бывает, и пьет с товарищами по работе, потому что это единственный способ снять накопившийся стресс. Работа у врача всегда на первом месте, без этого невозможно стать хорошим специалистом, а если уже стал, то удержаться на высоком уровне в режиме «дом-работа, работа-дом» тоже нельзя. Хирург должен гореть, иначе никогда не прыгнет выше уровня хорошего ассистента. Интересно, Наташа будет понимающей женой? Как будет принимать редкие свободные дни, как праздники, как свидания и осколки медового месяца или как пространство для пиления и упреков? Ян засмеялся, представив Наташу в роли сварливой жены. Нет, она у него девушка стойкая и самостоятельная и выросла с мамой-медработником, стало быть, понимает, сколько сил и времени требует эта профессия. Все будет хорошо…

Вспомнив, что у них в квартире теперь живет дама, Ян надел тренировочный костюм и вышел. Дина уже встала и со зверским выражением лица драила холодильник.

– Вы вообще мыли его хоть раз? – спросила она мрачно.

– Конечно!

– И внутри, и снаружи?

– А то, – туманно ответил Ян и взял чайник.

Дина тут же вырвала его у него из рук:

– Там средство от накипи.

– Ясно.

– И туалет залит.

– О господи!

– Ты вообще какого черта тут? – спросила Дина, ныряя вглубь холодильника.

– Я тут живу.

– Я имею в виду, почему не в клинике? Ты же по воскресеньям всегда там ошиваешься.

– Извини, пожалуйста.

– Я специально выгнала Васю с Димкой в общагу, чтобы прибраться нормально. Была уверена, что ты в клинику уехал.

– Извини, – повторил Ян.

Дина улыбнулась, отчего ее хмурая физиономия, как всегда, преобразилась.

– Ладно, это ты прости. Хочешь, я тебе яйцо сварю?

– Не отвлекайся. Что там с чайником, экспозиция достаточная?

– Вроде да.

– Тогда я его помою.

– Только как следует мой, до чистой воды.

– Естественно. Если что еще надо, говори, я сделаю.

Взглянув на него скептически, Дина сказала, что ей проще самой.

– Ну если я не нужен, то чайку попью и тоже уйду, чтобы у тебя под ногами не болтаться.

Ян отмыл чайник от накипи, изумляясь, как Дине удалось отдраить их кухню так, что больше похоже на ремонт, а не на генеральную уборку.

В отличие от большинства мужчин Ян замечал такие вещи, как налет на сантехнике, пятна жира на плите, замызганные стены и захватанные дверцы. Вася с Витей и Димой тоже были чистоплотные парни, поэтому они так хорошо и уживались все вместе, но очень многие вещи в этой квартире считались не грязью, а неизбежными приметами времени. С появлением Дины выяснилось, что копоть и нагар на стенах можно удалить, а серые пятна на дверях – это не изменение химической структуры краски, как они были уверены, а всего-навсего грязь. Но самое удивительное, что Дине удалось отчистить их кастрюли и сковородки до первозданного сияния.

Теперь она взялась за холодильник.

– Не зря ты учишься в санитарно-гигиеническом институте, – улыбнулся Ян.

Дина молча вышла и через несколько минут вернулась со словами, что туалет готов.

– Большое спасибо.

– Готовить я сегодня не планировала. Эти в общаге будут пьянствовать, заодно и поедят, а ты, я думала, в клинике пообедаешь.

Ян попросил ее не волноваться об этом.

– Мы и так тебе на шею сели.

– Да сидите уж, не жалко, – фыркнула она, – особенно ты сиди.

– Чего это?

– Ты мне мозги вправил, – хмуро призналась Дина, вылезая из холодильника.

Она отжала тряпку в тазике, стоящем посреди кухни, который, Ян чувствовал, он обязательно опрокинет, вытерла руки о тренировочные штаны и села напротив него.

– Давно хотела тебя поблагодарить, но как-то все случая не было.

– Да не за что, обращайся.

– Правда, Ян. Ты себе не можешь представить, что у меня было вместо мозгов, когда я познакомилась с Васей. Месиво какое-то. Без твоей помощи я бы его точно бросила и сейчас сидела бы локти кусала или продолжала с ума сходить.

Опустив глаза, Ян пробормотал, что она преувеличивает его скромную роль.

Дина решительно покачала головой:

– Поверь мне, что нет. После развода я была как поленом по башке ударенная. Ну или как пьяная, когда уже в хлам, но еще кажется, что ты лучше всех знаешь, что делаешь. А ты мне помог, удержал буквально на краю.

– Не драматизируй.

Чайник закипел, Дина тут же вскочила и заварила кофе так, как умела только она, густой, сладкий и немного терпкий.

– Вот семейка у вас, – улыбнулся Ян, – Вася чаёвник, ты кофеевник… Кофейник?

– Кофеман, – подсказала Дина, – противоположности сходятся, как видишь.

Ян опустил взгляд, решив не развивать эту тему.

– Знаешь, мне тут недавно было озарение, – сказала Дина, задумчиво пригубив из своей чашки.

– Да ты что?

– Представь себе, – она добавила себе в кофе щепотку перца. Ян не рискнул повторить за ней.

– И что тебе удалось предсказать?

– Не в этом смысле. Я вдруг поняла, что любовь – это когда просто. Раньше как-то я жила с сознанием, что мир – сложная штука, и отношения между людьми – дело трудное и ответственное, и оно всегда сопряжено с острыми переживаниями, страданиями и восторгами. Надо постоянно быть начеку, угадывать чужие мысли и заставлять себя верить в то, что ты думаешь не то, что думаешь, а то, что любимый человек принял за твои мысли. Ловить малейшие нюансы, разгадывать причины обид на тебя, страдать, что ты никак не можешь подобрать слова, чтобы объяснить человеку свои чувства… Вся эта энтропия казалась мне истинной любовью. А тут вдруг появляется Вася, с которым легко. Который не разгадывает тебя, не раскладывает на детали, не выясняет, какая ты, потому что ему просто важно, что ты – это ты. Который слушает, что ты говоришь, не пытаясь угадать подтекст. Который если обижается, то прямо говорит, на что обижается, а не «сама должна догадаться». Который помогает, если тебе нужна помощь, не выясняя при этом, насколько это унижает его великое человеческое достоинство. И я подумала, разве может любовь быть такой простой? Да нет, это просто глупость глупого и неотесанного Васи, и дура я буду, если свяжусь с таким дурачком. Потому что где же высокие отношения, где страсть? А сейчас поняла, что настоящая любовь только там, где просто. Где люди говорят, а не читают мысли друг друга, и где, когда нужно приготовить жрать, ты думаешь, как сделать это наилучшим образом, а не о том, насколько это уронит тебя в глазах других. Там, где сложно, там не любовь, а психиатрия.

– Это дело известное, – ухмыльнулся Ян, – чем здоровее личность, тем проще у нее коммуникации.

– А самое главное, – продолжала Дина, – я поняла, что злобной стороне тоже трудно. Тоже это, знаешь ли, все время стараться, выдумывать новые способы поработить свою жертву, следить, чтобы она не вырвалась из-под контроля, разрабатывать хитрые многоходовые планы, чтобы заставить ее сделать то, что тебе хочется, но так, чтобы она думала, что этого хочется ей самой. В общем, тоже ад адский, если вдуматься.

– Мама говорит, что есть такие семьи, будто пораженные красной волчанкой, – сказал Ян, – будто аутоиммунное заболевание, когда агрессия, которая должна быть направлена во внешний мир и служить достижению целей, выплескивается на близких.

– Ну да, там захочешь, а не будешь здоровым человеком. В такой среде у тебя как у суставной поверхности при системной красной волчанке – никаких шансов. Ладно, давай не слишком углубляться в аналогию, главное, что без тебя я никогда бы не вырвалась из этого порочного круга и ничего бы не поняла.

– То есть я был как большая доза глюкокортикоидов, – уточнил Ян.

Дина фыркнула:

– Короче, клянусь, что для тебя в нашем доме всегда найдется чашка кофе и тарелка супа.

Ян хотел уже одеваться, чтобы уйти куда глаза глядят и не мешать Дине, но тут она спохватилась, что он может снять люстры и занавески. Ян не без энтузиазма включился в работу и не заметил, как день за окном потускнел, полиловел, а следом зажглись фонари и наступила темнота.

Казалось бы, впустую провозился, а чувствовал себя очень довольным.

После похорон Полины Георгиевны он не был на кладбище. Не удавалось вырваться с работы, но Ян вообще без особого пиетета относился к месту упокоения человеческих останков. Понимал, что раз людям это важно и они находят утешение в том, чтобы приходить на могилу, то нужно уважать эту потребность, но сам ничего не чувствовал, навещая на кладбище покойных родных. Есть обелиск, есть земля, а кости… К сожалению, Ян знал, что происходит с трупом, и на кладбище невольно приходили в голову эти подробности, стадии разложения и прочая мерзость. Если это касалось абстрактного тела, то ничего, просто наука, но о близком человеке думать такое было очень мучительно, поэтому Ян сколько возможно избегал бывать на кладбищах. Ведь если есть загробная жизнь, то он своими ужасными кощунственными мыслями делает только хуже.

Наташа чувствовала это и не звала его с собой, но однажды сказала, что нужно привезти на могилку еще лапника, и после работы Ян, захватив из операционной большой ампутационный нож и на всякий случай пилку Джильи, сел на Финбане^* в первую отходящую электричку и вышел на первой станции, когда за окном показался дикий лес.

Подозревая, что действия его противозаконны, Ян посмотрел на платформе расписание обратных поездов и углубился в лесок. Там было тихо и таинственно, нетронутый белый снег лежал причудливыми косыми сугробами, будто согнувшимися под ветром, лежал на темных старых елках и высоких неровно обломанных пнях. Одно молодое деревце склонилось то ли от ветра, то ли под тяжестью снега, да так и примерзло к пню, застыло аркой, а с его тонкого ствола свисала бахрома сосулек. Сойдя с тропинки, Ян сразу провалился в снег чуть ли не по пояс и беспокоился только о том, как бы не оставить в лесу форменную обувь. Добравшись до первой же ели, он достал свои инструменты и приступил к хирургическому вмешательству. Без ассистента дело шло туго, и пила Джильи оказалась совершенно не приспособленной для свежей древесины, но с горем пополам он все же частично отрезал, частично откромсал, а главным образом отломал три прекрасные ветки.

Перевязав их взятым в операционной же бинтом, Ян вытряхнул из ботинок снег и вернулся на платформу, куда вскоре, энергично свистнув, подъехала электричка.

Поездка заняла у него совсем немного времени, наступил только шестой час, когда Ян вернулся на вокзал. И решил ехать прямо на кладбище. Как раз успеет до закрытия, а что поздно и темно, так ничего страшного. Мертвецов он не боится, тем более Полину Георгиевну.

Иначе, если оставлять ветки на улице, их сопрут, а в квартире они от тепла сразу осыплются.

Ян поднажал, скорым шагом добрался до кладбища и так же быстро припустил к могилке, благо посетителей почти не было из-за зимы и позднего времени, и некому было обвинять его в непочтении к мертвым.

Добравшись до могилы, он убрал старые ветки и побитые морозом букеты, укрыл холмик своим лапником, а сверху разложил искусственные цветы, стараясь, чтобы вышло покрасивее, и злясь на себя за то, что не купил свежих цветочков.

Эта простая и бессмысленная по сути работа вдруг успокоила его и примирила с мыслями о бренности плоти.

Собрав в охапку увядшие цветы, он отнес их к мусорному баку, выбросил и посмотрел, как холмик Полины Георгиевны теперь выглядит издалека.

Мимо проходил, волоча ноги, краснолицый и перепачканный землей мужик в свитере, мешковатых джинсах и высоких сапогах. В руке он держал лопату, но и без этого профессия его была ясна. Завидев Яна, мужик воткнул лопату в снег и спросил огоньку.

Ян достал сигареты и спички. Закурили. В быстро сгущающихся сумерках искорки их горящих папирос были видны, наверное, очень далеко.

Кладбище медленно погружалось в вечернюю тьму. Сливались тени, памятники будто неслышно отступали в небытие, и вороны, каркая, улетали будто на ту сторону.

Ян с мужиком стояли и смотрели, как из-за облака проглядывает бархатистый диск луны.

– Жизнь прекрасна во всех своих проявлениях, в том числе и в этом, – заметил мужик, бросил окурок в бак, подхватил лопату и зашагал дальше.

Посмотрев, как мужик растворяется в кладбищенской тьме, Ян тоже побежал домой, где Дина обозвала его идиотом, заставила надеть шерстяные носки с горчицей, а Васе приказала сушить его ботинки своим феном для волос.

____________________________

* Финбан – на сленге жителей Ленинграда (Санкт-Петербурга) так называется Финляндский вокзал и часть города, примыкающая к нему.

* * *

На следующий день Наташа огорошила Колдунова известием, что у нее к нему серьезный разговор.

– Ты беременна?

Она улыбнулась:

– Нет. Пока нет.

– Тогда что?

– Я только прошу тебя спокойно все обдумать, – сказала Наташа, поправляя ему воротник рубашки.

Они только пришли к ней домой, оба еще с мороза, и Ян сильно надеялся, что сейчас начнут быстро и яростно согревать друг друга, но выясняется, что у Наташи какие-то дела. Но они все серьезные вопросы решили, разве не так? Сердце екнуло, он послушно сел на краешек Наташиной кровати и сказал:

– Я весь внимание.

Наташа стояла, комкая в руках ремешок сумки.

– Ну что такое?

– Ян, давай уедем! – выпалила она.

– Куда? В отпуск или совсем?

– Совсем.

– Наташа, мне еще два года учиться, а потом как скажешь. Уехать будет гораздо проще, чем остаться.

Она покачала головой:

– Сейчас давай уедем. Из страны.

Ян оторопел:

– В смысле?

Отбросив сумку, она села рядом с ним и положила руку на его колено.

– Ты знаешь, кто мой отец? – спросила она.

– Нет. Я так понял, что он вас бросил, когда ты еще была совсем маленькая, и не хотел лишний раз касаться этой темы.

– Ты ошибся. Он нас не бросил, а эмигрировал в Германию десять лет назад и звал нас с мамой с собой, но она отказалась.

– Вон что.

– Я осталась с ней, но он поддерживал с нами связь все эти годы и теперь, когда мамы не стало, зовет меня к себе. Давай уедем!

– В смысле насовсем?

– Ну конечно! Поедем, Ян. Папа – состоятельный человек, он поможет нам встать на ноги. Ты без труда подтвердишь диплом, будешь работать врачом, я пойду учиться…

Ян потер лоб, все еще не веря, что она говорит всерьез.

– Нет, если хочешь, давай после свадьбы съездим, повидаемся с твоим папой. Или он пусть приезжает… Но насовсем к нему переехать, Наташа, это не вариант.

– Почему?

– Я понимаю, что ты по нему скучаешь, но ведь сейчас у нас такой возраст, когда люди отделяются от родителей, а не наоборот. Я особо не следил, но вроде после начала Перестройки ездить за границу стало проще, и родственники за бугром больше не пятно на биографии, сможете общаться с папой без проблем, ездить друг к другу в гости, но падать ему на шею мне кажется не слишком удачной идеей.

Наташа вздохнула и стиснула ему коленку, Ян даже не подозревал такой силы в ее маленькой хрупкой руке.

– Ты не понял, Ян, – сказала она сухо, – я хочу уехать не столько к папе, сколько из этой страны.

– Да чем же она тебе так не угодила?

– Смотри сам. Ты ведь ученый, метод сравнения результатов должен тебя убедить. Итак, два молодых человека, ровесники, оба умные и энергичные. Один человек, мой папа, талантливый химик, имеет несколько интересных идей, но работает старшим лаборантом, потому что его идеи тут нафиг никому не сдались. Никто их даже не рассматривает без звонка от Ивана Петровича или Петра Ивановича. В итоге папа вспоминает, что он этнический немец, имеет корни и родственников в Германии, связывается с ними и уезжает, быстро подтверждает образование и теперь возглавляет отдел исследований в одной крупной фирме. Второй человек, моя мама, отказывается ехать, потому что любит свою родину, в результате так и не поступает в институт, всю жизнь работает за копейки медсестрой и умирает в сорок два года без медицинской помощи, как последняя нищенка.

– Наташа…

– Нет, конечно, если бы мама была жива, я никуда бы не поехала, но теперь ее нет, и жить в этой стране я больше не хочу.

– А как же я, Наташа?

– Так я и говорю, поехали вместе! Мы молодые, с головой и с руками, построим там для себя такую жизнь, о которой тут даже мечтать не могли.

Ян резко зажмурился, тряхнул головой и открыл глаза, все еще не веря, что она говорит всерьез. Какой-то отец в Германии, эмиграция, бред…

– Я уверена, что все у нас получится. Папа говорит, там даже воздух совсем другой, появляется уверенность в своих силах, чувство свободы, раскрепощенности, а главное, понимание того, что ты можешь добиться своих целей с помощью собственных способностей и упорного труда, а не только подлизываясь к таким скользким и двуличным типам, как твой Игорь Михайлович.

– Я не подлизываюсь!

– Я просто для примера, – дернула плечом Наташа. – Ян, скажи, пожалуйста, почему, ты думаешь, я сижу в библиотеке?

Ян пожал плечами:

– Ты любишь книги?

– Люблю, конечно, но в библиотеке я совсем по другим причинам. Я не пошла в девятый класс, потому что мы не могли прожить вдвоем на одну мамину зарплату. Понимаешь? В этой стране так устроено, что медсестра, опекавшая тысячи детей, не может дать приличное образование своему единственному ребенку. Поверь, я очень хорошо училась, но после восьмого класса пошла в техникум, потому что надо было слезать с маминой шеи хотя бы частично. После техникума я каждый год поступала в университет на филфак и каждый же год не проходила по конкурсу, хотя метила только на заочное отделение. И мне кажется, Ян, что я не проходила не потому, что была глупой или плохо готовилась к экзаменам. В последний раз знаешь, как было обидно, когда я полчаса на английском распространялась про стилистические приемы Диккенса и получила тройку, а за соседним столом абитуриент с трудом выдавливал из себя май нейм из Ваня и вышел с «отлично». После такого опыта как-то очень отчетливо начинаешь понимать, что в этой стране, если за тебя некому заступиться, то ты никто, пылинка под сапогом истории.

– Не говори «эта страна», пожалуйста.

Наташа пожала плечами.

– Слушай, – сказал Ян, осторожно обнимая ее, – тебе трудно пришлось, но мы женимся, и все наладится. Ты будешь женой не какого-то обормота, а советского офицера. Сейчас немножко туговато с деньгами, но как только я закончу аспирантуру, буду получать очень прилично.

– Да разве в деньгах дело? – вздохнула Наташа.

– А в чем тогда?

– Во многом, но точно не в них. Просто материальные аргументы самые наглядные и убедительные, поэтому я с них и начала. Я ведь не корыстный человек, Ян, разве ты этого не заметил?

– Заметил, – улыбнулся он.

– Я привыкла считать каждую копейку и думать, что счастье не в эгоистичных удовольствиях, а в служении людям. Так меня мама воспитала. Послушай, Ян, я разве хоть раз спросила тебя, сколько ты получаешь?

– Не помню такого.

– Правильно, потому что мне это не важно. С тобой я готова прожить в нищете всю жизнь.

– Спасибо, Наташа, но я надеюсь, что до этого не дойдет.

– Готова, Ян, только не в этой стране, где граница влияния государства на человека проходит по внутренней стенке его черепа, а у большинства людей оно эти границы даже перешло.

– Наташ, ты преувеличиваешь…

– Да? А ты можешь свободно выражать свои мысли?

– В принципе да…

– Да что ты! – Наташа делано рассмеялась. – И на комсомольском собрании, и на занятиях по марксистско-ленинской философии в любую минуту можешь сказать, что все это чушь слоновья, и тебе за это ничего не будет?

– Ну не до такой, конечно, степени.

– А в нормальном обществе надо до такой! Чтобы ты соблюдал законы, платил налоги, а дальше делал что хотел. И если ты, например, не разделяешь коммунистические идеи, то можешь не вступать ни в комсомол, ни в партию, совершенно не беспокоясь, как это отразится на твоей работе.

Прижав ее к себе сильнее, Ян сказал, что сейчас жизнь меняется, перестройка по всем направлениям идет полным ходом, у людей становится больше свободы, и вскоре они заживут в нормальном обществе, никуда не уезжая.

Наташа отстранилась и остро взглянула на него:

– И ты серьезно в это веришь?

– Я считаю, что такое возможно, – уклончиво ответил Ян.

– А я считаю, что нет, потому что свободы по приказу не бывает. У нас человек – это всегда средство, а не цель. Вот смотри, Ян, сейчас заговорили о сталинских репрессиях. Для вас это шок, страшная сказка, а для нашей семьи – обыденная реальность. Почему, ты думаешь, на похоронах мамы не было никого из родных? Да просто никого не осталось! Моего деда выслали сначала, а потом посадили в лагерь, откуда он уже не вернулся. Бабушка осталась одна с мамой, которой тогда исполнилось три месяца, и выжили они просто чудом. Брат деда им помогал, но вскоре сам очутился в лагере. И таких людей, как мы, много, но до недавнего времени нам даже не позволено было говорить о своих семейных трагедиях. Как будто если делать вид, что чего-то нет, то его и впрямь не будет.

– Но сейчас-то начали…

– А я смотрю и думаю, что лучше бы молчали, – фыркнула Наташа, – эта ложь дорого нам еще обойдется. Репрессии представлены, как какой-то сказочный гротеск, как засилье злодеев-вурдалаков, а между тем это все делали хорошие люди и для благой цели, просто они знали, что можно уничтожить человека во имя счастья человечества. Как ты вырезаешь раковую опухоль, так и они уничтожали неподходящих людей и, как и ты, шли домой с чувством морального удовлетворения.

– Наташа, но это все позади. Все кончилось.

– Все только начинается.

– Если ты имеешь в виду хорошую жизнь, то да, – с уверенностью произнес Ян. – Короче, Наташ, не надо никуда ехать. Все у нас с тобой будет хорошо и здесь, в этой, как ты говоришь, стране. Денег я заработаю, а там, бог даст, прооперируем какого-нибудь сотрудника универа, и ты поступишь даже на дневное. Не хочешь сидеть в библиотеке – увольняйся хоть завтра да становись домохозяйкой.

Наташа засмеялась и сказала, что ей очень лестно слышать такое предложение, и ничего в жизни она так не хочет, как сидеть дома и воспитывать их общих детей. Но в Германии делать это намного лучше, чем в России. Видя, что Ян не просто огорошен, а вообще не верит, что она говорит всерьез, Наташа предложила отложить разговор на несколько дней. Пусть новость уляжется у него в голове, он спокойно взвесит все за и против, а главное, поймет, что это не фантазия, а вполне реалистичный план.

Что ж, Ян поехал домой думать. Он понимал состояние Наташи, которая после смерти матери осталась совершенно одна. Он не в счет, во-первых, они еще не расписаны, а, кроме того, муж «в этой стране» категория достаточно эфемерная и преходящая. Сегодня он есть, завтра нет, или, того хуже, запил. Они с Наташей знакомы недавно, она узнала его, наверное, достаточно, чтобы выйти замуж, но слишком мало, чтобы довериться только ему и никому другому. Ведь если семейная жизнь не заладится, ей будет совсем не у кого искать поддержки, кровных родственников нет, спасибо товарищу Сталину.

Понятно, что она потянулась к отцу. Он уехал, когда Наташа была уже достаточно взрослая, и, наверное, они все это время скучали друг по другу.

Можно, конечно, надавить на мораль, мол, папа твой предал не только родину, но и тебя, а предателей нельзя прощать и возвращаться к ним тоже не стоит. Можно, но это будет не совсем справедливо.

Наташа сказала, что папа был талантливый ученый, и, судя по тому, что он, эмигрант, добился в ФРГ столь высокой должности, это и в самом деле так.

А в СССР ему, видимо, ничего особо не светило. Такое, увы, бывает с талантливыми людьми. Чем интереснее и оригинальнее идеи, тем хуже они воспринимаются коллегами, история науки изобилует случаями, когда человека при жизни считали сумасшедшим, но стоило ему помереть, как шизофренический бред превращался в прорывную концепцию или великое изобретение.

Способному человеку важно признание, суть которого не в денежном вознаграждении, не в должностях и званиях, а в том, что ты видишь, как твоя идея работает для человечества, как семена, брошенные тобой, прорастают новыми идеями и концепциями, словом, что твои разработки не лежат мертвым грузом у тебя в голове, а живут и развиваются. Это очень важно, и заменить это ничем нельзя.

Поэтому рука не поднимается осудить Наташиного отца за то, что бросил семью. Все-таки для мужчины всегда на первом месте его призвание, предназначение, а потом жена и дети.

Полина Георгиевна отказалась уехать, и в этом Ян тоже ее понимал. Она осталась в своей стране, хотя та лишила ее отца и обрекла на суровую жизнь, полную невзгод. Наверняка она любила мужа и хотела счастья для дочери, и понимала, что в Германии Наташе будет лучше. Наверняка она даже хотела уехать, но не смогла. Почему? Патриотизм, березки? Или испугалась трудностей эмигрантской жизни? Но по сравнению с тем, как она жила, хуже только в коробке на улице.

Что вообще такое патриотизм? Наверное, если ты живешь в деревне у речки, то ты привязан к этой речке, потому что другой такой нет нигде. А если родился и вырос в бетонной коробке, тогда как тебе быть, ведь, куда бы ты ни поехал, везде тебя встретят серые вытянутые прямоугольники с магазинами и библиотеками на первых этажах. Приверженность государству? Но есть территории, которые без конца переходят из рук в руки, так патриотами чего быть их коренным жителям? Или в древности была империя Карла Великого, все были патриотами этого великого государства, и вдруг раз – сыновья делят империю на три части, и гражданам приходится резко сузить границы своего патриотизма. Любовь к культурному наследию? Но Ян с гораздо большим интересом читал мифы Древней Греции, чем русские народные сказки, так что он теперь, древний грек, что ли?

Ян помнил, как этот вопрос занимал его в детстве и в ранней юности, особенно когда по радио передавали песни про то березку, то рябину с кустом ракиты, которые составляли основу родного и любимого края…

Особенно его смущало то, что он вообще не представлял себе, как выглядит куст ракиты.

Иногда он боялся, что не любит родину и не сможет пожертвовать ради нее жизнью, а перед выпускными экзаменами внезапно понял, что родина – это люди, которые живут рядом с тобой, а патриотизм – понимать, что ты ничем не лучше их. Не выше, не умнее, не избраннее, а точно такой же, как они, и если надо идти служить, то стыдно прятаться за чужие спины. От этого открытия все встало на свои места.

Полина Георгиевна просто не могла бросить свой участок, как часовой не бросает свой пост. Есть в жизни такие вещи, которые тебе не очень и нравятся, и тяготят, но ты не в силах их переступить даже ради самого великого счастья. Даже ради единственного счастья ты их не отринешь. Будешь ненавидеть, но останешься с ними.

До докторов порой долетали слухи о том, как успешно устраиваются эмигрировавшие коллеги, если проявляют терпение и упорство. Первые годы приходится туго, работают санитарами во второсортных клиниках, а тем временем готовятся и сдают экзамены, сначала по языку, затем по медицине, подтверждают диплом и начинают заново карабкаться по карьерной лестнице. Трудно, туго, но игра стоит свеч, потому что через десять лет у них такие доходы, которые советскому врачу не могут даже присниться.

С детства зная поговорку, что хорошо там, где нас нет, Ян не особенно внимательно слушал эти россказни. Была в них правда или нет, а ему никогда не хотелось уехать. Он здесь родился и вырос, родина выучила его, воспитала, дала прекрасную специальность, теперь его черед помогать родине, то есть людям, которые здесь живут.

Эмигрировать в его понятии было все равно, что полететь в космос: физически это возможно, какие-то люди действительно это делают, но лично ему это никогда не светит.

Теперь Наташа предлагает уехать, и не просто так, наобум святых, а к ее отцу. Поддержка преуспевающего человека очень сильно снизит риски, и хоть формально все придется начинать заново, с чистого листа, но знаний и навыков никто у доктора Колдунова не отнимет. Пять-шесть лет жизни придется потратить зря, но зато дальше карьера попрет… Ну или не попрет, но уровня врача стационара он достигнет. Времени, конечно, жаль, но не лучше ли так, чем вылететь из аспирантуры, что вполне реалистично, и до конца жизни сидеть в какой-нибудь дыре, спиваясь и теряя мастерство?

Что он оставит здесь, если уедет? Родителей? Самое смешное, что они его отъезду будут только рады. Папа часто сравнивает медицину у нас и за бугром, и всегда в пользу последней. Он будет доволен, что сын приобщится к науке мирового уровня, тем более он сильно обижен на систему за то, что она отправила сына в Афганистан.

Заканчивается холодная война, политика разрядки привела к тому, что границы открываются, так что они с родителями смогут навещать друг друга хотя бы раз в году, что, в сущности, столько же, сколько и сейчас. Сейчас, конечно, легче, потому что греет сознание, что ты в любую минуту, как захочешь, прыгнешь в поезд и приедешь в родной дом, но, положа руку на сердце, пользуется Ян этой возможностью совсем не часто.

Если внимательно подумать, то ничего сверхъестественного в предложении Наташи нет, и ее желание свинтить отсюда далеко не уникально, объяснимо и ничего плохого не говорит о ней самой.

Легко рассуждать о патриотизме, когда ты воспитан в любви и заботе, и родина была для тебя ласковой матерью, или даже строгой, но ответственной мачехой. Неважно, любила или нет, но оберегала, кормила, учила, вывела в люди. Она исполнила свой долг материнства, теперь твоя очередь исполнить сыновний долг благодарности. Все просто. Но что делать тем людям, для которых родная страна обернулась жестокой убийцей и грабителем? Наташа осталась совсем одна не потому, что родные погибли на войне, нет, они стали жертвой государственного произвола. Полина Георгиевна лишилась отца, а Наташа – деда только потому, что он кому-то чем-то помешал или имел неосторожность высказать свое мнение в обществе, где делать этого не стоило. Человеку ни за что, ни про что загубили жизнь и оставили семью без кормильца, еще, наверное, и имущество отобрали, чтобы жена врага народа знала, с кем спать и от кого рожать детей.

А потом у Наташи перед глазами был пример матери, которая смогла если не простить, то как-то оправдать эти перегибы власти, и честно служила людям и стране, не видя от них никакой благодарности, а потом умерла, потому что этот народ, которому она отдавала все силы, не потрудился вызвать «скорую помощь», когда она упала на улице, не побеспокоился о ее самочувствии на работе и не подошел к ней в приемном покое, когда ее в тяжелом состоянии все-таки привезли в больницу.

Пожалуй, на месте Наташи он бы тоже захотел уехать.

* * *

На следующий день Ян, как обычно, пришел к ней в библиотеку. Наташа встретила его совершенно спокойно, как будто и не важно было, что он решил. От этого Яну делалось не по себе, он не мог сосредоточиться на своей монографии и каждые десять минут выбегал на улицу курить. Хотелось поскорее все решить, но библиотека – не самое подходящее место для таких важных разговоров.

Буквы в монографии расплывались, прыгали перед глазами, и, не в силах больше выносить это волнение, Ян сказал, что сходит домой, поспит и вернется к концу рабочего дня.

Работающий по ночам человек умеет засыпать в любое время суток и в любом положении, но сегодня Морфей ни за что не хотел заключать Яна Колдунова в свои объятия. На нервной почве Ян почистил для ужина полную с горкой кастрюлю картошки, высадил все оставшиеся сигареты, так что пришлось по второму кругу докуривать самые сочные хабарики, и вернулся в библиотеку как раз к закрытию.

Наташа тоже из последних сил притворялась равнодушной, и оба так переживали, что по дороге не сказали друг другу ни слова, но только вошли в комнату, как Наташа, не снимая пальто, выпалила:

– Ну что ты решил? Поедешь?

– Нет, – сказал Ян, давясь этим словом.

Наташа опустилась на краешек кровати:

– Может, подумаешь еще?

Ян покачал головой:

– Наташа, это единственное, что я не смогу для тебя сделать.

Она начала медленно расстегивать пальто, но рука замерла на полпути:

– Ясно… Я почему-то так и думала, что ты не согласишься.

– Понимаешь, я давал присягу и теперь не могу ее нарушить.

– Но ты же был в Афганистане, выполнил свой долг перед родиной, разве нет?

Колдунов улыбнулся:

– В таких делах, Наташ, родина решает, когда да, а когда нет.

Ян присел рядом с ней, хотел обнять, но Наташа отстранилась.

– А есть надежда, что ты передумаешь?

– Нет.

– В таком случае, я не знаю, как нам быть дальше, потому что я тоже своего решения не изменю.

– Наташ, ну подожди! Я понимаю, почему ты хочешь уехать, твоя семья настрадалась здесь…

– Моя семья погибла здесь.

– Да, это правда, но правда и то, что сталинских репрессий больше нет. Они давно закончились, и сейчас у нас нормальная жизнь, а будет еще лучше.

Она покачала головой:

– Мама тоже так говорила. Мол, если все уедут, кто здесь будет строить нормальную жизнь… Напомнить тебе, чем все для нее закончилось? Она действительно верила, что вот в войне победим, заживем, вот разруху одолеем, заживем, вот культ личности развенчаем, заживем… Что ж, победили, одолели, развенчали, а мама так и не зажила. Знаешь, она будто подносила кирпичи для строительства хорошей жизни, кирпичи эти у нее забирали, выкидывали в яму, а строили из дерьма. А в конце концов взяли и кирпичом этим ударили ее по голове, чтобы не мешалась. Я так не хочу.

Вздохнув, Ян взял ее за руку.

– Наташа, – начал он осторожно, – ты извини, что я так, будто со стороны на тебя смотрю, но как врач я вижу, что ты сейчас находишься в тяжелейшем стрессе из-за внезапной смерти мамы. Это нормально, ни один человек не в силах удержать такой удар и сохранить адекватность, но ты должна понимать, что ответственные решения ты пока принимать не можешь.

– Почему это?

– Я же говорю, от горя у человека расстраивается психика.

– Ян, ты, наверное, думаешь, что раз я работаю в библиотеке, то я жизни совсем не видела, и вообще восторженная истеричка, так, что ли?

– Нет, конечно! Ты очень сильная, но горе сильнее любого человека. Это все равно как если бы я, прости мне такое некорректное сравнение, выпил бутылку водки и собрался оперировать. И пусть я сто раз умный, волевой и опытный, и очень хочу выполнить свою работу самым наилучшим образом, алкоголь внутри меня не даст мне это сделать. Понимаешь, Наташа? Ты как пьяная сейчас.

– Спасибо.

– Ладно, хорошо, как после наркоза. Тебе надо прийти в себя, прежде чем принимать решение, которое определит всю твою дальнейшую жизнь.

Наташа сухо засмеялась:

– Ян, а что изменится? Дед мой не погибнет в лагерях? Мама не умрет по вине врача?

– Ты будешь способна мыслить здраво. Наташа, я очень тебя прошу, подожди хотя бы полгодика! Ты немножко отойдешь… Пусть отец сам к тебе приедет, ты с ним пообщаешься как следует после долгой разлуки, поймешь, так ли сильно хочешь жить с ним, узнаешь, чего от тебя хочет он. И если ты все-таки поймешь, что хочешь уехать, тогда что ж…

– А тогда что ж? Ты поедешь со мной?

Ян промолчал. Был соблазн слукавить, пообещать, надеясь на то, что за полгода он всяко уговорит ее остаться.

– Так что ж тогда, Ян?

– Нет, Наташа, я и тогда не поеду.

– Тогда мы в безвыходном положении, Ян. Сигаретка есть?

Он достал купленную по дороге пачку и зажигалку. Закурили. Поискав глазами, Наташа не увидела ничего похожего на пепельницу, выдернула листочек из отрывного календаря, висевшего возле дверного косяка, и свернула его кульком. Ян машинально посмотрел – на календаре теперь было 27 января. Никто не отрывал листки после смерти Полины Георгиевны.

Он глубоко затянулся.

– Итак, ты не уедешь, я не останусь. Мы оба тверды в своем решении, а это значит что?

– Что?

– Что мы не можем быть вместе.

– Нет, Наташ, ну должен же быть какой-то выход…

– Поехали со мной.

– Это невозможно. Я – офицер Советской армии и не могу нарушить присягу.

– Тогда, Ян, если ты не предлагаешь нам построить дом на границе между СССР и ФРГ и жить там…

– А у них есть общая граница? – удивился Ян.

– Короче, какой-то выход в твоем понимании – это чтобы я осталась тут.

– Ну как бы да…

– Прости.

– Наташ, но я ведь люблю тебя.

– Любишь, значит поедешь.

– А ты?

– Ян, послушай, – Наташа упрямо сдвинула брови, – я потеряла мать и осталась жива. Так неужели ты думаешь, что я не переживу разлуку с тобой?

Все еще не веря, что она всерьез, Ян выслушал про хвост, который не надо отрезать по кускам, и будто в полусне отправился домой.

Он знал, что говорил сейчас не с Наташей, а с ее горем, и выгнало его горе, а не она сама, но что с этим делать, как достучаться до девочки в белых шерстяных носочках, Ян не понимал.

Неделю он ждал, что она соскучится и позвонит ему, потом надеялся, что придет просто так, без звонка. Представлял, как вернется домой, а она уже там, на кухне, пьет знаменитый Васин чай и болтает с Диной. И оба они сделают вид, что она давно здесь, и ничего не случилось, никто не собирался никуда уезжать, просто Дина уйдет под каким-нибудь дурацким предлогом, чтобы они обнялись и поклялись друг другу никогда больше не расставаться.

В эти дни ему выпало много дежурств – и, свои, и плюс поставили подменить заболевшего коллегу, Ян трудился сутки через сутки, а иногда так уставал, что и в свободные дни не уходил домой ночевать, спал на Димкиной койке в общаге. Первый раз это было не совсем комфортно, потому что от тумбочки Лившица пованивало формалином, но Ян быстро привык.

Он позвонил Наташе домой, начал, как девушка, оправдываться, что «я три дня на работе, и подумал, вдруг ты мне звонила, а меня нет», но она перебила довольно жестко, сказав, что если Ян не передумал, то им не о чем разговаривать.

К сожалению, он не передумал, понимая, что если уедет, то жить дальше, уважая себя, будет просто невозможно. Если бы он только поступил не в академию, а в гражданский вуз! Был бы обычным штатским доктором, махнул бы за Наташей так, что только пятки бы сверкали. Подальше от всех этих интриг, взяток и кумовства. Только он имел неосторожность принять военную присягу и в данный момент является офицером Советской армии.

Теоретически можно уволиться в запас, нарисовав себе какую-нибудь страшную болезнь, но это долго, ненадежно и унизительно.

Чувствуя, что подобные речи звучат фальшиво и пафосно и за версту отдают политбеседой, Ян написал Наташе письмо, где как мог проще изложил свою позицию. Он тщательно избегал напыщенных формулировок, но все равно вышло не очень.

После работы Ян, волнуясь, заглянул в читальный зал. На Наташином месте сидела Зоя Иосифовна. Увидев Яна, она удивленно приподняла брови:

– Ян? Какими судьбами, дорогой?

– Да вот зашел… А где Наташа?

– Как где? Ты что, не знаешь? Она в отпуске.

– Ах вон что…

– А ты почему не знаешь?

– Был в командировке, – соврал он.

Ян поехал к ней домой. Дед-сосед впустил его, Ян долго стучал в дверь комнаты, но никто не ответил. Или Наташа не хотела открывать, или действительно ее не было дома. Ян подсунул свою записку под дверь и ушел.

Он ждал долго. Сначала ждал, а потом просто надеялся, что она вернется. Может быть, в последнюю секунду выскочит из самолета и прибежит к нему на Звездную так быстро, как будто за ней гонятся.

А может быть, и нет, может быть, это ей будет только сниться, как сейчас представляется ему, и она проснется, мучительно жалея, что нельзя бежать так быстро, чтобы вернуться в прошлое.

Нет, дай бог, чтобы она была счастлива и вспоминала о нем с теплотой, которая остается после любви, не омраченной предательством.

Дина, которой он должен был до смерти надоесть ежедневными вопросами, не звонила ли Наташа и не находила ли она что-нибудь в почтовом ящике, как-то сказала, что у них была разная любовь. У него великое чувство, а у Наташи просто первая влюбленность в красивого парня, и даже очень хорошо, что они расстались.

Ян сказал, что это очень плохо, и попросил Дину не лезть, куда не знает, но сочувствие молодой женщины было ему приятно.

Он все еще ждал. Только в апреле набрался смелости и зашел в библиотеку, где Зоя Иосифовна рассказала ему, что Наташа не вернулась из отпуска, только по почте прислала заявление об увольнении.

Ян понял, что все кончено, она уехала.

Обычно к такому шагу готовятся годами, а Наташа сделала все резко и быстро, отрезала одним махом, и Ян чувствовал, что рана заживет.

Он не будет больше так полно и безмятежно счастлив, ни с одной женщиной не ощутит такого единения, но, наверное, эти восторги все равно уходят вместе с молодостью, и остается переживать только эхо возвышенных чувств, когда замечаешь их в собственных детях.

* * *

После того, как в должности утвердили Бахтиярова, Ян стал замечать, что Игорю Михайловичу почти физически тяжело его видеть, поэтому, как только в новой городской больнице открылась клиническая база кафедры, Ян попросился туда, и желание его было удовлетворено.

Теперь он почти не бывал в академии. В новой больничке, сразу прозванной в народе «ударно-истребительной», скучать не давали, Ян дежурил, вел больных, вместе со всеми ненавидел отделение хирургии номер два, где заведующий развел совершенно дикую систему вымогательств и поборов, и вообще погрузился в работу с головой.

Огромный поток больных давал ему солидный материал для диссертации, данные эти требовалось зафиксировать, занести в таблицу и потихоньку приступать к статистической обработке.

Дни бежали стремительно, путаясь и спотыкаясь бессонными ночами, и вот незаметно наступила весна, а за ней и лето. Приближались каникулы, но Ян решил остаться и поработать в отделении вместо лечащих докторов. После отъезда Наташи деньги на семейную жизнь стали не нужны, но Ян по привычке их копил.

Однажды в самом конце мая его позвали на конференцию по тромбозам. Тема была не его, но Ян решил сходить, потому что давно не был в родных пенатах и соскучился.

Первой, кого он увидел, войдя в аудиторию, оказалась Соня.

С тех пор, как они расстались, она, кажется, похудела и стала еще красивее, просто какая-то неземная.

Поймав ее взгляд, Ян вежливо кивнул и сел как можно дальше от девушки, но всю лекцию только и делал, что смотрел на нее.

Она по-студенчески старательно записывала слова лектора, а Ян жалел, что нельзя заставить себя влюбиться в человека.

В перерыве она подошла к нему:

– Рада тебя видеть.

– Это взаимно.

– Пройдемся?

Они медленно пошли по аллейке между корпусами. Цвела сирень, Ян остановился возле самого пышного куста и притянул к себе ветку.

– Не ломай, – нахмурилась Соня.

– И не собирался. Просто ищу цветок с пятью лепестками, на счастье.

– Ты в это веришь?

– Нет.

– Если найдешь, обязательно надо съесть, иначе не подействует.

Ян обещал так и сделать.

– Давно хотела поблагодарить тебя за папу, – улыбнулась Соня.

– Я тут ни при чем, – быстро перебил Ян, – она сама так решила.

– Ясно. Я слышала, она уехала?

В очередной раз удивившись скорости распространения слухов, Ян кивнул.

– А ты, стало быть, остался?

– Как видишь.

– Родина-мать зовет, все такое?

– Ага.

Пятилепестковый цветок не попадался, и Ян выпустил ветку. Она упруго взмыла ввысь, посыпались белые звездочки обычных, не счастливых цветочков.

Колдунов и Соня медленно пошли дальше. Ян машинально взял ее за талию, но сразу спохватился и отдернул руку.

Вдруг Соня рассмеялась:

– Слушай, Ян, ты не поверишь, но у меня опять есть «горящие» билеты на органный вечер. Если хочешь…

– Конечно, пойдем, – он снова положил руку ей на талию, – пойдем.