Глава 27

В “Амаксе” меня накрывает мощным потоком дежавю. И хоть сегодня встреча с Сергеем, точнее, отцом, выглядит более дружелюбной, чем в прошлый раз, я всё равно вся на нервах, дёргаясь как на иголках каждую минуту.

– За нас, – отсалютовав фужером с игристым напитком, отец смотрит на меня пристальным взглядом; уголки его губ подрагивают в кривоватой улыбке, а в глазах плещется надежда.

А мне сказать нечего. Я лишь молча киваю ему в ответ и подношу ко рту фужер, чтобы осушить его наполовину одним большим глотком.

– Я очень рад, что ты оказалась моей дочерью, – как бы между прочим говорит отец, разрезая ножом сочный стейк прожарки “медиум”. – Ты не рада этому, Наташа?

С того дня, как стали известны результаты ДНК, мы с Сергеем ни разу не говорили о том, что чувствуем. И вот сейчас, когда настал самый подходящий момент оголить перед друг другом душу, я не знаю, что чувствовать. В сердце, в голове – сплошной сумбур.

Рада ли я, что нашла биологического отца, пусть лишь только в тридцать шесть лет?

Наверное, да.

Но от этой радости я не верещу, не прыгаю под самый потолок. Во мне будто всё окаменело, словно в голую сырую землю запустил свои щупальцы лютый мороз.

– Рада, конечно, – с натянутой улыбкой фокусирую взгляд на задумчивом лице отца.

– Что-то на радость не похоже, – ухмыляется он, – но да ладно. Слишком мало времени прошло. Мы ещё успеем привыкнуть друг к другу, да?

– Наверное, успеем.

– Наташ, идём, я хочу тебе кое-что показать, – отец поднимается со стула и я, не задавая лишних вопросов, следую его примеру.

Минуем зал ресторана и вскоре оказываемся на улице. Уже вечереет, даже успели зажечься фонари, а потому я разглядываю всё вокруг, так и не понимая, что именно хотел показать мне отец.

К ресторану подъезжает легковой автомобиль, на капоте которого красуется логотип известного немецкого автопрома. Со стороны водителя распахивается дверь, но я всё ещё не понимаю загадочную улыбку, расползающуюся на губах отца.

– Я не умею извиняться, дочь, – на слове “дочь” моё сердце подпрыгивает и застревает где-то в горле, потому что Сергей впервые меня так называет, да меня вообще "так" впервые кто-либо называет за последние тридцать лет. – В качестве извинений прими этот подарок.

– Машину? – киваю в сторону белой красотки, ключи от которой мне заботливо вкладывает в руку отец.

– Да. Она теперь твоя. Документы оформлены на твоё имя. Катайся на здоровье.

– Я не могу принять этот подарок, – пытаюсь вернуть ключи от машины отцу, но он качает головой. – Послушайте, вы мне ничего не должны, тем более, дарить такие дорогие подарки.

– Если тебе не нравится, то завтра поедем в автосалон и выберем другую – любую, какую захочешь.

– Вы меня неправильно поняли…

– Наташ, – прерывает меня на полуслове, аккуратно положив ладонь на плечо, отчего я вздрагиваю, – я хочу начать всё сначала. И мне не кажется эта “БМВ” дорогим подарком. Я тридцать шесть лет не принимал участия в твоей жизни. К сожалению, изменить этот факт я не в силах, но дай мне шанс на будущее, пожалуйста.

– Я не могу, – качаю головой, – правда не могу. У меня же есть машина, и квартира есть, у меня всё есть.

– И тебе ничего не надо. Я это уже слышал. Но и ты услышь меня, – развернувшись ко мне лицом, распахивает объятия и я оказываюсь в плотном кольце рук отца, – впусти меня в свою жизнь. Дай шанс стать тебе ближе.

Выдержав паузу, всё-таки соглашаюсь оставить ключи, хотя мой внутренний голос совсем не рад этому.

– Закончим наш ужин? – подмигивает отец, довольный исходом разговора.

– Надеюсь, на этом сюрпризы закончились? – киваю на иномарку.

– Сегодня да, – беззаботно улыбается отец.

Возвращаемся в зал ресторана. Залпом выпиваю весь фужер с игристым напитком. Сердце по-прежнему стучит с повышенной скоростью, как бы я ни старалась расслабиться. Чтобы отвлечься от поедающих изнутри мыслей, скольжу взглядом по залу, пока мои глаза не натыкаются на один столик.

Быстро хлопаю ресницами, смотря в одну точку, но картинка не исчезает, а по спине тонкой струйкой стекает ледяной пот, потому что за тем столиком, где сфокусирован мой взгляд, сидит компания мужчин, среди которых я узнаю бывшего мужа.

Бледнею.

Заметив резкую смену моего настроения, отец встревоженно оглядывается.

– Что-то случилось, Наташа? Ты будто призрака увидела, – усмехается отец.

– Почти, – шепчу пересохшими губами и в тот момент, когда Рад резко встаёт из-за стола и движется в нашу с отцом сторону, намертво прилипаю к спинке стула.

Рад не успевает поравняться с нашим столиком, как его с двух сторон окружают здоровенные мужчины, одетые в чёрные деловые костюмы. Они на целую голову выше Радмира, да и в плечах значительно шире, но по взгляду Сташевского ни разу не скажешь, что его этот факт хоть как-то волнует.

Напротив!

Чёрные глазища пылают таким диким огнём, что мне становится страшно за отцовских телохранителей.

Качаю головой, смотря на плотно поджатые губы Радмира.

– Пожалуйста, не нужно, – говорю шёпотом.

– Так на чём мы остановились? – продолжает Сергей, делая вид, что за его спиной сейчас не разворачивается настоящий экшен.

– Я так не могу, прости, – вскочив из-за стола, двигаюсь вперёд, но отец ловит меня за запястье, приказывая остановиться.

– Наташа, сядь, – приказной тон Сергея выводит Рада из равновесия, и я уже вижу его правую руку, отведённую назад и сжатую в кулаке, как один из телохранителей берёт весь удар на себя, прикрывая отца.

– Руки от неё убрал! – строго чеканит Рад и я ускоряю шаг, чтобы этот огромный “шкаф” в чёрном костюме не успел причинить вреда мужу.

– Отпусти его, – толкнув телохранителя в плечо, оборачиваюсь в сторону отца, – скажи своему псу, чтобы отпустил!

Сергей не спешит с ответом. Ухмыльнувшись, тянется к фужеру с игристым напитком, опустошает его залпом и только потом делает ленивый взмах рукой.

Телохранители, как по щелчку пальцев, расходятся в разные стороны, уступая мне дорогу. А я иду навстречу Радмиру на ватных ногах и дышу тяжело, готовая наброситься на него с кулаками за эту дурацкую выходку. Но когда подхожу ближе и вижу разбитую губу, из которой сочится свежая кровь, моё сердце болезненно сжимается в груди.

– Идём со мной, – даже не смотрю в чёрные глаза, а просто двигаюсь вперёд, зная, что Сташевский точно пойдёт следом.

И как только выходим из зала ресторана, Радмир хватает меня за руку и впечатывает в своё тело с такой силой, что я едва не падаю, теряя равновесие.

Кольцо на моей талии сжимается до ощутимой боли, но я, стиснув зубы, терплю.

– Я убью его, Наташа, и это будет на твоей совести, – шепчет мне на ухо, а у меня волоски на теле становятся дыбом, но не от страха.

– Успокойся. Идём в уборную, нужно остановить кровь. У тебя губа разбитая.

– Да насрать мне на губу. Ты не слышишь меня, нет?

Сделав резкий манёвр, вырываюсь из стальной хватки и оказываюсь повёрнутой к Радмиру лицом.

Скрещиваю на груди руки, отступаю на один шаг и смотрю на бывшего выжидающим взглядом.

– Пока ты не накосячил, давай сделаем так, как предлагаю я.

Я и сама не понимаю, откуда берётся эта смелость. Но моя внезапно возникшая решительность идёт только на пользу. Я не буду с ним говорить, когда нас может услышать любой желающий, да и пусть сначала успокоится и не рычит на меня, как питбуль без намордника!

Уборную нахожу сразу. Распахиваю настежь дверь и, не оборачиваясь, шагаю прямо к умывальнику. Включаю в кране холодную воду. Жду.

– Ну, я слушаю, – упёршись бёдрами в стену, вымощенную чёрным мрамором, Рад скашивает взгляд в мою сторону.

– Не “нукай”. Не запряг!

Он смеётся в ответ. Громко так, действуя мне на нервы.

А мне не смешно. Один только вид алой крови на его разбитой губе заставляет меня трястись.

Вытащив из диспансера квадратик бумажного полотенца, смачиваю его в воде под холодной струёй и подношу к губе Радмира. Прижимаю слегка.

Встречаемся взглядом. Глаза в глаза.

Он не моргает. Смотрит на меня так проникновенно, что я невольно теряюсь и, не выдержав первой, отвожу взгляд.

– Он же старый, Наташа, – Рад нарушает молчание, но в его голосе больше нет той чужой пугающей интонации. – Да и как человек – говно. Ты бы потрудилась узнать о своём “деде” хоть немного информации прежде, чем прыгать к нему в постель.

– Он не дед!

– Ну, да. Прости, что оскорбил старого кобеля.

– Послушай…

– Нет, это ты меня послушай! – взяв за запястье, отводит мою руку от своей губы. – Этот чёрт пытался убить меня и тебя заодно. Причём дважды.

– Что ты несёшь? – качаю головой.

– Как его фамилия? – кивает на дверь, но я точно знаю, о ком сейчас идёт речь.

– Нет, – снова качаю головой и от испуга прижимаю ладони ко рту, чтобы случайно не закричать.

– Востриков. Ты же помнишь, да, Наташа?

– Врёшь.

– А зачем мне врать? – подавшись вперёд, больно хватает меня за плечи, врезаясь пальцами в кожу будто шурупами. – Я любил тебя, дура! Всегда любил! И сейчас люблю. А ты настолько слепая, что ничего не видишь дальше своего носа. Мне не поверила. А ему? Почему ты поверила ему?

– Дело не в этом, – перехожу на крик. – Дело в тебе! Я не могу простить тебе смерть дочери. И никогда не прощу.

– Эгоистка. Думаешь только о себе, дура!

– Хватит называть меня дурой, – упёршись ладонями в грудь Радмира, пытаюсь оттолкнуть бывшего подальше от себя, но он не двигается ни с места. – Ты больше мне никто. Никто! Понял?

– А он кто? Кто этот старый пердун Востриков тебе, иначе я не понимаю, Наташа? Ты совсем кукушкой поехала.

– Сергей – мой отец, – выплёвываю с болью, едва не плача, потому что в уголках глаз уже жжёт словно кислотой. – Отпусти меня. Я тебе всё сказала.

Тиски исчезают и я наконец-то делаю глубокий вдох.

Один шаг назад.

Ещё один шаг.

А когда подхожу к двери и хватаюсь за ручку, в спину летит хриплый голос Радмира.

– Востриков реально твой отец?

– Да, – отвечаю тихим голосом, потому что сил во мне почти не осталось, как и эмоций.

В голове набатом стучат одни и те же мысли, заставляя меня возвращаться в прошлое. Перед глазами оживают страшные картинки, которые я так сильно старалась забыть последние месяцы.

Как же так?

Как же…

Слёзы по щекам капают и летят вниз. Я даже рукой их не смахиваю, потому что плевать на всё.

Господи, за что мне всё это? За чьи грехи расплачиваюсь?

Ответа нет. Я не знаю почему.

Тело непослушное, ноги свинцом налиты, будто в тяжёлых кандалах иду.

Увидев меня, Сергей поднимается с места и спешит навстречу, распахивая объятия.

– Всё хорошо, дочь? – хочет обнять меня за плечи, но я качаю головой и делаю шаг назад.

Отрывая взгляд от пола, фокусирую его на морщинистом лице Вострикова. Вот, значит, какой ты, враг моего мужа, – человек, разрушивший мою жизнь, отнявший у меня всё самое лучшее.

Сергей меняется в лице, сказать что-то хочет, но молчит. А я выдавливаю из себя слова, словно достаю из сердца разбитые осколки стекла.

– Ты всё знал? – шёпот моих губ.

– Наташ, давай сейчас уйдём и обо всём поговорим? Но не здесь, пожалуйста.

Ухмыляюсь, глотая слёзы.

“Пожалуйста”

Значит, просить ты умеешь. Было бы смешно, если бы не так обидно. Потому что всё это время я заочно ненавидела и проклинала родного отца!

– Ты знал? Да или нет? – спрашиваю настойчиво и Сергей наконец-то кивает.

– Прости, дочь… Я узнал слишком поздно.

Отвергаю ещё одну попытку обнять меня.

Возвращаюсь к стулу, где оставила свою сумку, чтобы достать оттуда ключи от подаренной машины.

– Забери. Мне не нужны твои подарки, – повесив ручку сумки на плечо, двигаюсь прочь из зала ресторана, но Сергей ловит меня за запястье.

– Постой. Ты не можешь уйти, Наташа. Не горячись и для начала выслушай меня. Пожалуйста…

– Оставь меня в покое, – цежу через зубы, – мне даже в глаза смотреть тебе противно, не то чтобы говорить.

Ухожу, не оборачиваясь. Но оказавшись на улице, возле главного входа в ресторан, прижимаюсь спиной к фасаду здания и, спрятав лицо в ладонях, тихо плачу.

Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем рядом раздаются шаги. Притихаю. Прислушиваюсь.

– Держи, сейчас тебе это нужно, – говорит мужской голос, который я сперва не узнаю.

Отрываю лицо от ладоней, заплаканными глазами всматриваюсь в расплывчатое пятно перед собой. Марк?

Марк протягивает пластиковую бутылку с водой и носовой платок, а я лишь киваю в ответ.

Пока откручиваю крышку на бутылке, Марк закуривает сигарету. Понятия не имею, откуда он здесь взялся, наверное, был в ресторане вместе с Радмиром и стал очевидцем всего того ужаса, что произошёл в “Амаксе”.

– Наташ, прости, – говорит Марк. – Это я сказал Радмиру, что видел тебя с Востриковым в прошлый раз. Да и вообще… Я с самого начала был инициатором того, чтобы вы с Радмиром расстались. Я всегда был против тебя. Извини. Я не имел права вмешиваться. Только сейчас это понял.

Перестаю жадно глотать воду. Взгляд фокусирую на мужском профиле. А в голове всплывает позабытый эпизод на похоронах Островского, когда его друг Гена просил у меня прощение за использованный презерватив в машине.

Слова застревают в горле. Мне нечего сказать. Что ж… Видимо, у кого-то свыше отменное чувство юмора или это я такая “счастливая” идиотка, окружающая себя сплошными отрицательными персонажами.

Пока мы с Марком молчим, из ресторана выходит Радмир и, увидев меня, берёт курс в мою сторону. Его друг преграждает дорогу, когда до меня остаётся каких-то жалких полметра.

– Рад, не надо, – качает головой Марк.

– Отвали, – цедит через зубы Рад, пытаясь отпихнуть друга куда подальше.

– Ты сейчас сделаешь только хуже.

– Не лезь не в своё дело.

– Марк, – вмешиваюсь я, понимая, что ещё одну бурю точно не выдержу, – ты на машине? Отвези меня, пожалуйста, домой.

Возле подъезда прощаюсь с Марком. В голове всё ещё стоит гул мужских голосов, от которых мне никуда не спрятаться. Чем сильнее я хочу их прогнать, тем громче они становятся.

– Наташ, – зовёт Марк, когда я тянусь к дверце, чтобы выйти из машины.

– Да? – оборачиваюсь.

– Ты Рада любишь? – спрашивает прямо и я, выдавив из себя натянутую улыбку, отвечаю кивком головы. – Он с ума сходит без тебя. Поговори с ним, пожалуйста.

Вздыхаю, взгляд отвожу в сторону.

Я и сама вижу, как Радмиру плохо. И мне плохо. Без него очень плохо, хоть я и стараюсь заполнить чудовищную пустоту в сердце заботами о дочери и саморазвитием. Но это самообман. Иллюзия, которую я себе придумала, чтобы легче жилось.

– Поговорю.

– Обещаешь?

– Да, но не сегодня. Я не готова к каким-либо разговорам, их было слишком много за последние два часа.

Марк понимающе кивает и напоследок желает мне спокойной ночи.

Странно. Ночь. А я из-за всей этой шумихи даже и не заметила, как прошёл вечер и наступила ночь.

На шатающихся ногах иду к подъезду. По дороге снимаю босоножки, потому что боюсь, не хватит сил дойти до квартиры на высоченных шпильках.

Оказавшись дома, запираюсь в ванной комнате и долго стою в душевой кабинке под прохладными струями воды.

Не плачу. Не злюсь. Ничего не испытываю. Мои эмоции будто разом все парализовались. Наверное, так выглядит шок.

Замёрзшая и мокрая, кутаюсь в банное полотенце. Смотрю на себя в зеркало и совсем не узнаю. И дело не в том, что смыла макияж, нет. Я вдруг вижу у себя морщины и худые впалые щёки. Глаза до краёв наполнены тоской.

Разве так может выглядеть счастливая женщина?

Кого я обманываю? Ха! Я очень… Очень несчастная.

Ненависть к тому миру, отобравшему у меня нерожденную дочь, пустила в моём сердце такие глубокие корни, что их клещами не вытащить. И я сама в этом виновата! Потому что позволила эмоциям одержать верх над здравым смыслом.

Что уж теперь жалеть? Прошлого не изменить, а будущего может не настать.

Ценить настоящее?

Благодарить бога за каждый прожитый день; за то, что мои глаза видят мир в ярких красках, какой он есть; за то, что я просто проснулась и увидела солнце?

Да. Пожалуй, это самое верное. Жаль, что осознание приходит так поздно.

Но я могу же всё изменить, правда? Взять и стать другой в эту же минуту. Нет, обстоятельства я не в силах изменить, но я могу изменить к ним своё отношение.

Громкий стук в дверь заставляет вздрогнуть и отлипнуть от своего отражения в зеркале. Конечно, иногда приятно и полезно побеседовать с самой собой перед зеркалом, но кто-то там, за дверью, очень настойчивый, а ещё говорит голосом моего мужа.

“Наташа, я знаю, что ты дома, поэтому никуда не собираюсь уходить. И если ты мне не откроешь дверь, то я буду сидеть на коврике и веселить твоих соседей своими песнями. Ты вообще слышала, как я пою? Ну смотри, я тебя предупредил”, – кричит по ту стороны двери Рад.

Смотрю в глазок, но никого не вижу. Может, мне показалось? Или это уж реально едет крыша?

И только я собираюсь отойти от двери, как слышится запинающийся голос Рада:

“Я проделал долгий путь.

Только время обмануть невозможно, Натали.

И хоть я другим не стал.

Но в дороге я устал и душа моя в пыли.

Натали, утоли мои печали, Натали”.

Дурацкая улыбка расползается на моих губах. Спасибо, Господи, что с крышей моей всё в порядке и за дверью сейчас действительно Радмир, пусть хоть и в стельку пьяный.

Трясущимися руками тянусь к замку. Открываю дверь и замираю на месте, прижимаясь плечом к косяку. Смотрю на него сверху вниз, не понимая, что хочется больше: обнять, плакать, целовать?

– Певец с тебя такой себе, – говорю с улыбкой, – думаю, мои соседи тоже не в восторге.

– Да? – Рад оборачивается, и поднимает взгляд на меня. – А я тебя сразу предупреждал, что пою “так себе”.

Мгновение и мы замолкаем. Смотрим друг на друга так пристально, словно не виделись целую жизнь.

По спине бегут колючие мурашки, но не от холода. Сердце бешено скачет в груди, но не от волнения.

– Вставай уже, певец, пока кто-нибудь из моих соседей не вызвал полицию, – мой голос немного вибрирует и когда Рад поднимается на ноги, отступаю на один шаг, пропуская его внутрь квартиры.

Он медлит несколько секунд прежде, чем войти. Оглядывается, будто забыл что-то.

– Заходишь? Нет? Ну тогда осторожно, двери закрываются.

– Погоди.

– Ты что-то забыл?

– Да. Тут где-то лежало моё разбитое сердце. Нужно найти.

Глотаю смешок. Шутник. Ну а если серьёзно, то пусть заходит уже, пока я не передумала.

Через минуту Рад всё-таки переступает порог квартиры и вытягивает перед собой две руки.

– Вот, нашёл, – кивает на свои ладони, – я его уронил, пока шёл к тебе. Но, может, склеить можно, а?

Смотрю на раскрытые ладони Рада и улыбаюсь сквозь слёзы. В его ладонях действительно разбитое на несколько осколков сердце, сувенирное, конечно, но всё-таки…