32. Не отдавай меня
Дорога до квартиры брата стала целым испытанием для моих взвинченных нервов. Ратмир ни разу не посмотрел на меня, но достаточно было того, что видела я.
Хмурый, суровый профиль, взгляд, сосредоточенный в телефоне, задумчивость и молчаливость, которая не сулила ничего хорошего. Лучше бы он наорал, ведь его молчание и безразличие оказались слишком болезненными…
А самое чудовищное, что эта боль разрастается во мне с каждой секундой, проведенной в комнате в качестве пленницы, и легче мне не становится. Впрочем, сомневаюсь, что легче вообще когда-нибудь станет. Я больше не гостья в этом доме — вот, что я чувствую.
Тепло, с которым брат однажды распахнул передо мной двери своей квартиры, обернулось промозглым холодом. Мне трудно дышать в нем. Но я продолжаю пытаться, не зная, что сделать, чтобы Ратмир заговорил со мной.
Сейчас он заперся в кабинете, пока я здесь замерзаю от неизвестности. Мне страшно. Очень страшно: я вернулась в свою реальность, где вчерашняя смелость и глупость караются смертной казнью. И вердикт близок. Я чувствую это. Сидя совершенно беспомощно на краю кровати. У меня трясутся руки и дергается колено.
Ощущение опасности злым предзнаменованием висит в воздухе.
Когда все это становится невыносимым, я выхожу из комнаты. Ноги сами несут меня к кабинету брата. Не знаю, что собираюсь сказать, но хотя бы попытаюсь. И вдруг останавливаюсь.
А что, если сделаю только хуже? Что, если одна правда потянет за собой другую, а потом этот клубок никому ненужных фактов и откровений утянет меня на дно?
Хотя я и так на дне. И ужаснее всего то, что, заранее осознавая последствия, я совершила непозволительную дерзость.
Но за пределами братского дома реальность искажалась, я позволила новому и ранее незнакомому ворваться в мою жизнь и стереть границы разумного. Разве я сделала что-то плохое? Просто испугалась и не знала, как быть. Если бы я пришла домой избитая, брат опять бы проявил жестокость, которой я не желаю ни одной из тех, кто надо мной издевался. Несмотря на боль и позор, я буду выше них. Тем более, если Ратмир причинит им боль, легче мне не станет…
Мысли прерывает телефонный звонок в кабинете брата, и мое сердце сжимается до изюминки.
Подойдя поближе, прислоняюсь ухом к двери и, закусив губу, прислушиваюсь к голосам, звучащим по громкой связи. Один из них принадлежит моему брату, а другой… о, нет…
— Ты нашел ее?
— Да.
От голоса брата у меня мурашки бегут по рукам.
— Хаз дац (Некрасиво), — цокает дядя. — Ты хочешь, чтобы эта девочка опозорила нашу семью?
— Нет.
Я подношу дрожащие пальцы к губам, подслушивая с замиранием сердца. Мне так плохо, что перед глазами все плывет. Особенно когда я слышу следующие слова:
— Я послушал тебя, посчитал твои слова мудростью, но что из этого вышло?
— Дядя…
— Не перебивай, — жестко выплевывает он. И тут же смягчается: — Я зря послушал тебя. Мне не стоило отпускать молодую девушку в город, который портит людей. Если после всего я выдам ее замуж, это будет чудо! А ты позаботься и вызови доктора, если она окажется грязной, я сошлю ее в аул…
Я отшатываюсь от двери. Паника подступает к горлу вместе с приступом тошноты, я бегу в комнату и захлопываю за собой дверь.
Хватаюсь за голову, от частого дыхания она кружится. Страх пульсирует в горле, и я… я не знаю, как исправить то, что сама натворила. Ратмир ведь предупреждал, но почему-то я считала, что он просто запугивает меня для послушания…
Брат не допустит, чтобы дядя выбрал мне мужа. Он позаботится о моем благополучии! Да же?..
Я закрываю лицо ладонями и судорожно дышу. Какая, вообще, разница… я не хочу замуж! Я хочу учиться, закончить вуз, работать по профессии… хочу выйти замуж за того, кого полюблю, а не за того, кому меня отдадут силой.
Дверь в спальню открывается, и я испуганно вскидываю голову.
— Ваша, — выдыхаю, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты ведь не вернешь меня дяде?
Ратмир входит. Мрачный. Будто чужой. В глазах холод и ненависть. Ко мне⁈ В ужасе смотрю на него и совершенно не контролирую себя…
— Он отдаст меня старику!
— Не старику, — сухо отвечает он на мою истерику. — Ему тридцать пять.
— А мне девятнадцать! Он старше меня на шестнадцать лет! — хватаю ртом воздух. — Я не х-хочу… я не хочу так, Ратмир, прошу тебя…
Коленка начинает непроизвольно дергаться, я кладу на нее руку и сжимаю. Слезы затуманивают взгляд.
— У тебя нет выбора. И у меня тоже. Ты знаешь.
— Нет! Я не хочу знать, прошу тебя, найди способ остановить дядю…
— Сата, — грубо бросает брат. — Я предупреждал.
Мое лицо искажает гримаса отчаяния, слезы больше не сдерживаются и горячими каплями скользят по щекам, и я чувствую, как сердце ухает вниз.
Я подскакиваю на ноги, подбегаю к хмурому брату и хватаю его за руку с мольбой в глазах:
— Прошу… не отдавай меня…
Он отдергивает руку и давит суровым, тяжелым взглядом.
— Ты ослушалась меня. А ведь я просил…
— Прости меня, — шепчу, судорожно вытирая слезы. — Прости, Ваша… я больше никогда… никогда тебя не ослушаюсь! Мне… мне так жаль… Просто я испугалась…
— Хватит! — жестко осекает Ратмир. Он зло проводит по своим коротким волосам рукой. — Приведи себя в порядок. Вечером тебя осмотрит врач.
У меня перехватывает горло.
— Выслушай… Умоляю!
Но что я прошу его выслушать? Стоит рассказать одно, крючок правды подцепит и другое, за которое мой брат не то что вернет меня дяде, отвернется от меня навсегда.
— Твои действия говорят громче слов, Йиша.
От его холодности боль колет прямо в сердце, вынуждая его биться в неровном ритме.
— Пожалуйста, Ваша, — молю дрожащим голосом, в котором звучит весь мой страх. — Не отдавай меня…
Ратмир качает головой, крепко сжимая губы.
— Я ошибся. Такая жизнь не для тебя.
Мое тело каменеет, замирает от охватившей меня паники, покрывается льдом. Это конец. Он не простит меня.
Но разум отказывается сдаваться вопреки словам и горячим слезам, исполненных отчаянной ярости.
Удаляющийся силуэт Ратмира исчезает, дверь в мою комнату негромко хлопает, а в ушах еще какое-то время отдается звонкий щелчок наружного замка.