Глава 29

Ева

— Ой, Евочка! Я уж грешным делом думала, что вы больше не приедете, — встречает нас шумная, дородная, всегда веселая тётя Софико.

Наполовину грузинка, наполовину русская, хлебосольная и радушная, она всегда мне напоминала о том, что стоит радоваться простым вещам, тогда всё получится.

— Дени-ис-с! — восхищенно тянет она и раскрывает свои объятия для моего сына.

— Тётя Софико! — обнимает Ден женщину в ответ.

Мы знаем друг друга очень давно. С тех пор, когда Ден и Майя были еще маленькими. Мне тогда кто-то посоветовал Партенит для отдыха. Хотелось сменить обстановку. И мне здесь очень понравилось. С тех пор я старалась приезжать сюда хотя бы раз в год. Но последние два года не была — вечная занятость и впечатление, что без меня бизнес рухнет, не давали. А вот теперь понимаю — зря. Никуда не денется этот бизнес. А жить и правда нужно. И не только работой. Она ведь очень быстро пролетает.

С тех самых пор мы и знаем тётю Софико. Сначала она сдавала нам комнату, потом мы снимали у нее квартиру. А теперь арендуем один из коттеджей, небольших, но очень уютных.

— Маечка, деточка моя золотая, — раздается певуче-протяжный голос пожилой женщины, — Да ты совсем невеста! А какая красавица! Ева, сколько им?

— Пятнадцать, — смеюсь я.

— А это что за девочка? Вроде бы у тебя больше не было детей? — интересуется неугомонная Софико.

— Это наша сестра. Дочь отца, — опережает меня с ответом Денис.

— А-а-а, понятно. Ну, что я вас в дверях держу. Дом прибран, вы в нем уже останавливались, всё вам знакомо. А я вам долму приготовила! Какая у меня долма!

Под эти разговоры мы проходим в дом, в котором всё и правда сияет чистотой, а еще вкусно пахнет едой. Софико наготовила не только долму. Стол ломится от хачапури, хинкали, пхали, чакапули и еще чего-то. тарелками заставлен весь стол. У меня во рту тут же скапливается слюна. Я уговариваю Софико поесть с нами. Она, немного поломавшись для приличия, остается.

Мы с ней позволяем себе по бокальчику красного вина. Дети, поев, разбредаются по комнатам, чтобы немного отдохнуть, а потом идти на пляж. Благо, он здесь в пяти минутах ходьбы.

— Замуж не вышла? — спрашивает у меня разомлевшая от вина и еды Софико.

— Не берут, — усмехаюсь я.

Степан не позвонил… И ничего не написал.

— Выйдешь, — вдруг уверенно мне говорит Софико. Её черные глаза сверкают, — Вот помяни моё слово — совсем скоро выйдешь. И детей еще родишь.

Я так и остаюсь со слегка приоткрытым ртом, потому что так далеко я не загадывала. Мне было бы достаточно, если бы Арефьев просто дал бы о себе знать.

Софико еще раз меня крепко обнимает и прощается. Но впадать в меланхолию и мысли о Степане мне не дают дети. Всё-таки трое — это настоящая мощь. Они появляются прямо сразу после наших посиделок с Софико и утаскивают меня на пляж, где я выкидываю из головы все свои опасения и просто наслаждаюсь моментом.

Мы отрываемся по полной — пляж, экскурсии, маленькие ресторанчики. Я даже в караоке-бар попадаю с Денисом и Майей, оставив Машу под присмотром няни, которая оказалась вполне толковой и вообще компанейской. С удовольствием играла с нами в пляжный волейбол, плавала с детьми, да и вообще была в восторге от свалившегося на неё отдыха.

Денис, несмотря на свои пятнадцать, протаскивает нас в этот бар. Кстати, вполне приличный, и мы пьем безалкогольные коктейли и до хрипоты поём.

Про Степана у меня есть возможность думать лишь ночью. Но чем больше дней проходит, тем я сильнее душу в себе желание позвонить ему самой.

Зато названивает Дёмин. И почему-то мне. Понятно, что он переживает за Машу, но мог бы звонить прямо ей. Он вполне адекватная и разумная девочка. Однако он предпочитает донимать меня звонками. Правда, я научилась от него очень быстро отделываться.

Эта неделя пролетает так быстро, что мне хочется задержаться здесь еще. Завтра у нас вылет. На этот раз удалось достать билеты на всю нашу компанию. По-моему, это опять Дёмин подсуетился. Остаться я не могу. С работы уже слёзно просят приехать. Билланди требует объяснений по поводу проведенных мною сделок. По телефону он звучал очень недовольно. Придется как-то сглаживать углы…

И от Степана по-прежнему ничего. Сердце тоскливо сжимается. И палец всё чаще останавливается на его контакте. Но я пока держусь.

Сейчас голодная ватага отправилась в кафе. Я не голодная и сижу на пляже, любуясь тем, как огромное солнце погружается медленно в воду. Вот и закончился наш отдых. Пора возвращаться в свою привычную жизнь.

Вдалеке появляется силуэт, который бредет в мою сторону. Это частный пляж и народу здесь немного. А сейчас и вообще никого. Я всматриваюсь в человека. И сердце замирает.

Потому что заходящее солнце путается в его рыжих волосах. Останавливаю себя тем, что еще не вижу лица, а рыжих на свете много. Но мне так хочется, чтобы это был Арефьев…

Человек подходит всё ближе и ближе. Сомнений не остаётся…

Я встаю с песка. На мне подсохший купальник и парео. Сердце пускается в такой галоп, что я сама этому поражаюсь.

Я его так ждала… Что даже слезы наворачиваются на глаза. И я смахиваю их рукой.

Степан подходит ко мне. Не улыбается. Осунувшийся, бледный, весь какой-то замученный. Жду, что поцелует. но он просто стискивает меня в объятьях, сжимая так крепко, что ребра трещат, упирается подбородком мне в макушку и тихо шепчет:

— Вот ты забралась… Еле нашел, — я чувствую, как в его груди его сердце тоже также, как моё, несется вскачь.

Мои руки оплетают его торс, Я вдыхаю ставший так резко родным запах мужчины.

И успокаиваюсь. Вот теперь всё, как надо. Он здесь со мной. Не знаю, что чувствует он. Но я ощущаю всё именно так — что я в его руках на своем месте.

— Где ты был? — этот вопрос сам собой срывается с моих губ. Мне кажется, у меня появилось право его задавать.

Степан сжимает меня еще крепче. Кажется, не отдает себе отчета в том, как стискивает меня.

— У меня отец умирает… — раздается как гром среди ясного неба, — А я сбежал к тебе. Не могу там больше. Такая безысходность. Хоть вешайся… Или топись. И помочь ничем не могу. И смотреть на это тоже не могу. Не настолько я — крутой, Ев, как сам себе представлял. Вот Федор остался…

И я не знаю, что ему сказать в ответ. Ведь я очень хорошо помню точно такое же ощущение безысходности, когда не стало моего собственного папы.

— Я — с тобой… — единственное, что могу произнести.