Глава 4

Свечи догорели почти до основания, когда я наконец заставила себя подняться из кресла. Книга так и осталась лежать на столике — северный ярл так и не узнает судьбы своей любви до завтрашнего дня. Письмо я убрала в ящик секретера, хотя пальцы так и чесались сжечь его в камине. Нельзя. Завтра Марта найдет огарки и пепел, начнутся расспросы, а врать я так и не научилась — ни в той жизни, ни в этой.

В спальне было темно и прохладно. Марта уже давно ушла к себе, и никто не ждал меня с ночным чаем и теплой грелкой для постели. Я разделась сама, кое-как побросав платье на кресло — завтра же буду ругать себя за небрежность, но сейчас просто не осталось сил. Ночная рубашка из мягкого хлопка сама скользнула в руки, и я забралась под тяжелое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой и домом.

Закрыла глаза. И провалилась в темноту.

Сон пришел не сразу, а когда пришел — оказался липким, нервным, сбивчивым, как плохо настроенная струна.

Мне снилось, что я все еще в офисе.

Серая клетушка без окон, гудящий свет ламп дневного освещения, стопки бумаг на столе, которые растут, растут, вот уже подпирают подбородок, вот уже давят на грудь. Я пытаюсь дышать, но бумаги все прибывают — отчеты, счета-фактуры, договоры, служебные записки. Они сыплются сверху, как снег, и я задыхаюсь, я тону в этой серой массе, а где-то за стеной надрывается телефон — эрзу, эрзу, эрзу — бесконечный, как наказание.

— Анна Аркадьевна, где квартальный отчет? — голос начальницы ввинчивается в уши, как сверло.

Я пытаюсь ответить, но бумаги забивают рот, их мерзкий канцелярский вкус на языке, и вдруг все меняется.

Я уже не в офисе. Я в своем доме — в том, здешнем, настоящем. Но он чужой. В гостиной чужая мебель, тяжелая, позолоченная, безвкусная. На стенах висят портреты незнакомых людей с надменными лицами. На моем столе, где вчера лежала книга с балладами, теперь стоит хрустальная ваза с засохшими цветами, и пахнет не лавандой, а приторными духами.

— Дорогая кузина! — голос Ирмы Тарайской звучит отовсюду, хотя самой ее не видно. — Мы тут немного переставили мебель. Ты же не против? Твой вкус, конечно... своеобразный, но мы поможем, не благодари.

Я бегу в сад. Но сад — это уже не сад. Дорожки выложены розовым мрамором, кусты сирени выкорчеваны, вместо них — ровные ряды каких-то стриженых шариков, как в столичных парках. А пруд... пруд затянут тиной, и кувшинки, мои кувшинки, которые должны зацвести к середине лета, плавают на поверхности мертвыми, бурыми тряпочками.

— Так эстетичнее, — голос Ирмы смеется. — Твой деревенский сад — это такая провинция, дорогая. Мы привезли тебе столичную моду.

Я пытаюсь крикнуть, что это мой сад, мой дом, моя жизнь, но голос пропал. Я открываю рот — и оттуда вылетает только бумажная пыль, та самая, офисная, серая и мелкая.

И тут я вижу их. Толпу людей в моем доме, в моем саду. Они трогают мои вещи, переставляют, перебирают, оценивают. Амелия, столичная девочка с кукольным личиком, срывает цветок с яблони — просто так, чтобы понюхать и бросить под ноги. Маленький Теодор тычет палкой в моих рыб в пруду. Лорд Корвин Тарайский стоит у крыльца с таким видом, будто все вокруг уже принадлежит ему по праву столичного превосходства.

А я — я стою в стороне, в своем домашнем платье, с распущенными волосами, и чувствую себя чужой в собственном доме. Как будто это не я хозяйка, а они. Как будто все, что я строила три года, все это тепло и тишина — рассыпается в одно мгновение от одного их присутствия.

— Вы не понимаете, — пытаюсь сказать я. — Вы не имеете права.

Но голоса нет. Есть только тишина и их смех, и бумажная пыль во рту.

Я проснулась от собственного всхлипа.

В спальне было серо — раннее утро только начинало серебрить окна. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка противно липла к спине — я вспотела, хотя ночь была прохладной.

Я села в постели, обхватила колени руками и зажмурилась, прогоняя остатки кошмара. Все хорошо. Я дома. В моем доме. Моя спальня, мои стены, пахнет лавандой и деревом, а не приторными духами. За окном тихо — только птицы просыпаются, только ветер чуть шевелит молодую листву.

Кошмар. Просто кошмар. Нервы.

Я глубоко вздохнула, откинула одеяло и босиком прошлепала к окну. Раздвинула шторы. Сад встретил меня утренней дымкой, росой на траве и мокрыми ветвями яблонь — все было на месте. Никакого розового мрамора. Мои кусты сирени стояли смирно, готовясь вот-вот зацвести. Пруд, насколько я могла видеть отсюда, был тих и спокоен.

Дом дышал. Живой, настоящий, мой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и позволила себе минуту слабости — просто постоять, просто подышать, просто поверить, что все не так страшно. Всего лишь родственники. Всего лишь три-четыре дня. Я справлюсь.

Но спина почему-то оставалась холодной, и в ушах все еще звучал тот смех из сна.

Утро ворвалось в дом с Мартой и запахом свежего хлеба. Моя служанка, как всегда, появилась бесшумно, но я уже не спала — сидела в кресле у окна, закутавшись в халат, и смотрела, как солнце поднимается над садом.

— Госпожа? — в голосе Марты прозвучало беспокойство. — Вы рано сегодня. Нездоровится?

— Нет, Марта, — я заставила себя улыбнуться. — Просто не спалось. Принеси завтрак сюда, пожалуйста. И... у меня для тебя новости.

Марта поджала губы — она всегда так делала, когда чувствовала, что новости будут не из приятных. Но переспрашивать не стала, только кивнула и вышла.

Я же поднялась и подошла к секретеру. Письмо лежало там, где я его оставила — дурацкий кусок пергамента, перевернувший мой спокойный мир. Я перечитала его еще раз, уже без ночного ужаса, но с растущей головной болью.

Послезавтра. То есть завтра. С утра пораньше надо будет все организовать.

За завтраком — простой ячменной кашей с медом и травяным чаем — я рассказала Марте о гостях. Она слушала молча, только брови ее ползли вверх с каждой фразой.

— Тарайские, значит, — протянула она наконец. — Столичные. Те, что отпочковались.

— Ты о них слышала?

Марта фыркнула — позволила себе эту вольность, потому что мы были вдвоем и потому что она знала меня с тех пор, как я (прежняя я) была еще ребенком.

— Кто ж о них не слышал, госпожа. Лорд Корвин — третья вода на киселе, но важности как у самого короля. А уж леди Ирма... говорят, в столице ее салоны самые модные. Всё про всех знает, всех оценивает.

У меня упало сердце. Именно такой я их и представляла.

— Сколько человек? — деловито спросила Марта, доставая из кармана фартука огрызок карандаша и клочок бумаги — она всегда так делала, когда предстояли хлопоты.

— Четверо, плюс гувернантка. И наверняка прислуга своя, — я вздохнула. — Марта, у нас же есть где разместить?

— Найдем, — отрезала она. — Голубую спальню лорду с леди. Розовую — девочке. Мальчику — ту, что рядом с библиотекой, она поменьше, но теплая. Гувернантку — в каморку при детской, там кровать есть. Прислугу... ну, разместим в людской, не впервой.

Я смотрела на нее с благодарностью. Марта была моей опорой — без нее я бы пропала в этом мире с его сложными правилами и неписаными законами.

— Меню, — продолжила она, чиркая в своем блокноте. — Что подавать будем? Эти, столичные, небось, жрать изыски всякие привыкли.

— Марта!

— А что? Я правду говорю. — Она ничуть не смутилась. — У нас, конечно, продукты свои, хорошие, но не павлинов же им жарить. Что скажете, госпожа?

Я задумалась. В памяти всплывали обрывочные знания из прошлой жизни — как принимать гостей, чем угощать, чтобы и не ударить в грязь лицом, и не разориться. Плюс опыт Анны, который жил во мне где-то на подкорке.

— На первое — суп-крем из спаржи. Она как раз пошла. На второе — форель, запеченная в травах. Из пруда, свежая. На горячее — утку с яблоками. И побольше зелени, салатов. Они там в столице, наверное, с декабря по май одну репу едят.

Марта кивала и записывала.

— Вино? У нас в погребе есть пара бутылок приличного красного, из тех, что от покойного хозяина остались. И белое — свое, прошлогоднее, неплохое.

— Белое к рыбе, красное к утке. И настойки мои — пусть попробуют деревенской экзотики.

— Десерт? — Марта подняла глаза.

— Пирог с ревенем. И... может, суфле? Ты умеешь?

Марта хмыкнула:

— Научусь. Позову поваренка, вместе поколдуем. Не баре, разберемся.

Мы просидели над списками еще с час. Комнаты — проветрить, белье — перебрать, свечи — проверить, дрова для каминов — заготовить. В саду — подрезать, подмести дорожки, высадить пару кустов цветущего, чтоб глаз радовало. Конюшню — прибрать, лошадей гостевых принять, сена запас проверить. И главное — не перестараться. Не создать вид, что мы тут, в провинции, дрожим перед столичными гостями.

Когда Марта ушла выполнять, я осталась одна и позволила себе еще минуту слабости — уткнулась лицом в ладони и посидела так, собираясь с духом.

А потом встала, оделась в простое рабочее платье (не в то, садовое, а в то, в котором можно ходить по дому и отдавать распоряжения) и отправилась начинать этот долгий, хлопотный день.

Комнаты я осматривала сама. Голубая спальня — лучшая в доме, с огромной кроватью под балдахином и видом на сад — оказалась пыльной. Окна не мыли с прошлой осени, и сквозь них сад выглядел каким-то мутным, неживым. Я велела подать лестницу и тряпки, и сама протерла стекла — не потому что некому было, а потому что хотелось прикоснуться к дому, напомнить себе, что это все мое, настоящее, и никакие гости не отнимут.

В розовой спальне для Амелии я сменила шторы — убрала тяжелые бархатные, повесила легкие, льняные, с вышивкой. Поставила на столик вазочку с засахаренными фруктами — вдруг девочка проголодается ночью. Проверила, есть ли на тумбочке свежий номер журнала мод — Марта сказала, что столичные барышни такое любят.

Комната Теодора оказалась самой проблемной. Маленькая, темноватая, с окном, выходящим во двор, а не в сад. Я долго стояла посреди нее, прикидывая, как сделать ее уютнее для ребенка. Потом сходила в библиотеку и выбрала пару книг с картинками — про драконов и рыцарей, мальчишки такое обожают. Попросила Марту найти какую-нибудь старую игрушку — деревянную лошадку или солдатиков, авось пригодится.

В середине дня пришел управляющий — старый Томас, который вел все хозяйство. Выслушал новости, покивал, почесал бороду и выдал:

— Лошадей у них, поди, будет много. Надо бы конюшню почистить да сена подкупить у соседей — своего не хватит.

Я только рукой махнула — делай, что сочтешь нужным.

К вечеру я вымоталась так, что ноги гудели, а голова шла кругом. Но дом преобразился — он дышал чистотой и готовностью, как наряженная к празднику девушка. Полы блестели, окна сияли, в каждой комнате пахло свежими травами и чуточку воском.

Я сидела на крыльце, глядя, как солнце садится за дубы, и думала о том, что завтра в это же время здесь будут чужие люди. Они будут сидеть в моей гостиной, есть мою еду, спать на моем белье и оценивать меня — провинциальную кузину, о которой столько лет только переписывались по праздникам.

— Нервничаете, госпожа? — Марта вышла бесшумно, села рядом на ступеньку — позволила себе то, что позволяла только в самые трудные минуты.

— Нервничаю, — призналась я. — Глупо, да?

— Не глупо. Столичные — они ж как иноземцы. Со своими обычаями, со своим взглядом. Боятся, небось, тоже — как бы в грязь лицом не ударить перед деревенской родней.

Я улыбнулась ее оптимизму.

— Думаешь?

— Уверена. — Марта похлопала меня по руке. — Вы, госпожа, главное помните: дом ваш, вы тут хозяйка. А они — гости. На то и гости, чтобы через три дня уехать.

Я кивнула, принимая эту простую мудрость.

Вечером я снова сидела в малой гостиной, снова с книгой, снова с чашкой чая. Но читать не могла — мысли все время возвращались к завтрашнему дню. В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь — нервно, но уже почти спокойно.

Кошмарная ночь прошла. День подготовки — тоже. Осталось только одно: встретить гостей и пережить их визит.

Я подняла глаза к потолку, туда, где в сумерках уже прятались первые звезды, и прошептала:

— Ну давай, судьба. Посмотрим, что ты мне подкинула на этот раз.

И пошла спать. Надеясь, что этой ночью мне приснится что-нибудь хорошее. Например, что Тарайские вдруг передумали и остались в столице.