Глава вторая. Ивана

Понедельник наступил слишком быстро. Лёля не успела ни прийти в себя, ни закончить разбор завалов, ни поверить в то, что мама целый день не тянулась к бутылке. Слишком много событий, слишком много переживаний. Когда Лёля проснулась и поняла, что ей нужно всего лишь пойти в школу, безо всяких бесовских приключений, она подскочила, стремительно собралась и выбежала на улицу. Восхитительно яркое майское солнце пекло её голову, птицы распевались на все лады. Пусть всего один глоток свободы и жизни, он был первым за долгое время и таким долгожданным. Лёля ускоряла шаг, чтобы выветрить беспокойные мысли. Прибавляла музыку в плеере всё громче и громче, вокалист в её наушниках истошно кричал, что он "больше не будет". Её огромная, с чужого плеча футболка раздувалась парусом за спиной. – Стой! Эй, да подожди ты! Когда Лёлю схватили за руку, она взвизгнула от неожиданности, и, едва не потеряв равновесие, остановилась. Обернулась и замерла, открыв рот. Чуть позади, переводя дыхание, оперевшись руками о собственные колени, стояла та самая девушка из старшего класса, Ивана. Лёля судорожно выдернула наушники, не веря глазам. – Ну ты и бегать… Это ты? Это же ты мне вчера писала? Девушка раскраснелась и всё никак не могла перевести дух. – Ааа… а как ты меня узнала? – Футболка твоя дурацкая… С волками, такие носили в прошлом веке. Ты в ней на фотке в профиле. Я как увидела, сразу подумала, что второй такой на всю школу не будет. Лёля покраснела до самых корней волос и отступила назад. – Не твоё дело, в чём я хожу. – Стой-стой, нет, прости! Девушка нелепо замахала руками. – Я же хотела извиниться. Прости, ты просто вчера написала невовремя, я была очень злая, ну и ответила… Как ответила. Прости. У тебя правда что-то случилось с собакой? Лёля опустила глаза и нервно теребила края футболки. – Не совсем у меня. У моей ба… у соседки. Собака чем-то болеет, я хотела бы им помочь. – Приводите её в мамину клинику, я напишу тебе адрес. Если это срочно, то я попрошу маму принять вас вне очереди. Сегодня как раз её смена. Девочка открыла было рот, но тут же поняла, что не помнит, видела ли она Марфу хотя бы раз на ногах. – Ну, дело в том, что она очень большая, эта собака, и, кажется, она не ходит. Мы наверное не сможем никуда её отвести… Ивана задумалась. – Тогда… давай сходим к твоей соседке после школы, я покажу собаку маме на видео? Она скажет, что делать. Сердце Лёли ушло в пятки. Она и Ивана – вместе! – пойдут куда-то? Это точно не сон? – А… – У меня шесть уроков сегодня, можем встретиться сразу после, где-нибудь возле ворот. Лёля закивала, пытаясь с собой совладать. В её расписании было на один урок меньше, но не беда, она подождёт. Даже если бы полдня пришлось ждать. – Ну, тогда договор! Ивана похлопала девочку по плечу, широко улыбнулась и побежала к школьным воротам. Лёля всегда с трудом продиралась сквозь школьные дебри. Она не была ни усидчивой, ни прилежной, плохо справлялась с запоминанием нового, прочитанное ей приходилось повторять по нескольку раз. Её бабка при жизни нещадно лупила Лёлю за ошибки и плохие оценки, что не прибавляло девочке страсти к учёбе. Сейчас её потряхивало от мысли о будущей встрече, и сосредоточиться вовсе не получалось. Впрочем, не получилось в этот день у всей школы. На первом уроке преподавательница всё время теряла мел. Он выпадал из рук и исчезал с пола, будто его и не было. Она брала новый кусочек, его хватало на пару слов на доске, и история повторялась. Учительница злилась, мел падал, и довольно быстро её запасы иссякли. А после, прохаживаясь от края до края доски, она внезапно сломала каблук, её нога подломилась, и грузная женщина с оханьем полетела на пол. Этого случая уже хватило бы детям для сплетен, но развлечения только начинались. На следующем уроке, где детям предлагалось подтянуть свой английский, внезапно ожил древний магнитофон. Он стоял на полке скорее как раритет и, видимо, устав прохлаждаться без дела, принялся включать классу запись "Кентервильского привидения". Замученный шумом учитель только после урока догадался выдернуть магнитофон из сети, и ещё долго сидел перед ним в недоумении. Всё это время шнур был аккуратно свернут и ни к чему не подключен. На сдвоенной алгебре один за другим падали с парт учебники и пеналы. Под конец второго урока распахнулось окно, и сквозняк резким порывом смёл с учительского стола три десятка тетрадей. Ученики уже перешучивались, что, может быть, на последний урок вовсе не стоит идти. Всё-таки химия, говорящим магнитофоном тут не отделаться. Лёля начинала подозревать, не связано ли это всё как-то с соседкой. Когда учительница вышла из лаборантской с полным подносом реактивов, по классу прокатился дружный вздох. Ученики затаились в ожидании, что поднос перевернется у неё в руках, и немедленно случится взрыв, но каким-то чудом ей удалось донести всю посуду до кафедры. Раз – и первая пробирка выскользнула из рук и со звоном разлетелась в мелкую пыль под столом. Женщина тихо выругалась, смела стекло в совок и потянулась за новой. Дети перешёптывались, делая ставки, дойдёт до самого опыта, или стекло перебъётся раньше. Вторую учительница успешно закрепила на штативе и продемонстрировала классу ампулу с кроваво-красной жидкостью, которую медленно перелила в пробирку. Следом она закинула кусочек фольги. Класс замер. В пробирке вспыхнул огонь, наружу повалил оранжевый дым, и фонтаном брызнули искры. Лицо учительницы оставалось бесстрастным, всё шло по плану. Она отвернулась к доске, чтобы записать формулу. – Бурная реакция… с выделением большого количества тепла и света… с оранжевым пламенем… – С зелёным, – подал голос один из мальчишек. – Петров, ты дальтоник? – ехидно процедила женщина, поворачиваясь к ученикам. Пламя в пробирке полыхало зелёным светом. Оно набирало силу, дыма становилось всё больше, огонь уже прорывался наверх. Учительница побелела и бросилась к огнетушителю, но место, где он должен был стоять, пустовало. Стекло пробирки не выдержало, пошло сетью трещин и в следующую секунду разлетелось вдребезги, осыпав детей за первыми партами. Огонь полыхнул, перекинулся на столешницу, и она спичкой вспыхнула вместе с оставшимися в стороне реагентами. Дети повскакивали из-за парт и бросились к выходу, огонь уже подбирался к окнам и партам, обещая превратиться в полноценный пожар. Лёля готова была поклясться, что в клубах цветного дыма, среди искр и языков пламени она видела две скачущие черные тени. Когда со стены с грохотом сорвалась панель с таблицей химических элементов, под потолком пронесся уже знакомый жуткий тоненький хохоток. Сомнения Лёлю покинули. Она выбежала из кабинета последней, не заметив, как тени юркнули в её сумку. Так же, как они забрались туда ещё два дня назад. Договорённость с Иваной напрочь вылетела у Лёли из головы. Пока на всё здание гудела пожарная сигнализация, девочка выскочила на улицу и устремилась от школы прочь. Лёля была уверена, всё случилось из-за неё, ведь это она притащила в класс бесовщину. И ей очень хотелось выяснить, что это за тени такие, и как от них поскорее избавиться. Иване снова пришлось её догонять. – Ты так бежишь, как будто это ты тут всё подожгла. Девушка поравнялась с Лёлей и зашагала с ней рядом, постоянно оборачиваясь на клубы дыма. – Может, и подожгла… – пробормотала Лёля, не поднимая глаз. – Это же окна химички? Я столько раз хотела спалить её кабинет, а она сама справилась. Интересно, там был урок? – Был. У моего класса. Лёля всё больше вжимала голову в плечи, как будто Ивана о чём-то могла догадаться. – Да ладно! – девушка расхохоталась. – Нет, серьёзно? – У химички что-то пошло не так в её опыте. А потом кто-то стащил огнетушитель, и всё загорелось. Ивана рассмеялась ещё громче, как будто пожар в школе был её самым желанным подарком. Тем временем творцы подарка, две тени, затаившиеся в Лёлиной сумке, будто не насытились проказами и выскользнули наружу. Одна зацепилась за Лёлино плечо, вторая прыгнула за Иване воротник. Последняя тут же дёрнулась, будто её прихватили за шиворот, поскользнулась на пустом месте и грохнулась оземь. Лёля бросилась её поднимать, успела почувствовать толчок в спину, и, не удержав равновесия, рухнула сверху. – Полегче, мы ещё не настолько близки! Ивана продолжала смеяться, поднимаясь и помогая встать Лёле. Та же краснела, бледнела и всё больше уходила в себя от смущения. Ивана как будто вообще ничему не придавала значения. Десяток метров им удалось пройти без происшествий. Потом тени выдернули из седла проезжающего мимо велосипедиста, и девочки чудом ушли от столкновения со здоровенным дядькой и его железным конём. Ивана быстро отпрыгнула в сторону и утащила за собой Лёлю. Так их странное-нелепое путешествие и продолжалось. На них бросались собаки, до этого мирно прогуливавшиеся возле хозяев, камнем под ноги падали птицы, врезались бегущие дети. Лёля была сама не своя и надеялась только на то, что идти оставалось недолго. Ивану же происходящее забавляло невероятно. Во дворе, уже возле самого дома тень скользнула под ногу Лёли. Девочка, вскрикнув, проехалась на ней как на льду. Ивана потянулась, чтобы её подхватить, и обе рухнули под раскидистую яблоню в самом цвету. Тени взвились вверх, запутались в ветвях и брызнули в стороны, растревожив цветущую крону. Водопад крошечных лепестков осыпал девочек с головы до ног, а следом их накрыло облако медовой пыльцы. – Я уже готова поверить, что это ты подожгла кабинет. Ивана, посмеиваясь, стряхнула с плеча лепестки. – Не может столько всего за раз произойти с человеком. Это всё футболка твоя виновата! – Вообще-то это моя счастливая футболка. Лёля встала, осматривая коленки и пересчитывая свежие синяки. – Ах это ещё и счастливая… Тогда в несчастливой ко мне, пожалуйста, не подходи. Наконец девочки добрались. Пока они поднимались в квартиру, Лёлю поразила мысль, что она ведет старшеклассницу не просто к соседке с собакой, а к ведьме. Той самой, которая устроила дьявольский карнавал у неё дома, и чьи тени определённо были причастны ко всем необъяснимым событиям дня текущего. Девочку разобрал страх. Что если бабуле не понравится Ивана, и ей она тоже что-нибудь… устроит? Не многовато ли уже людей, переживших кошмар только потому, что Лёля притащилась с котом в чужую квартиру? Лёля замешкалась на пороге, но вариантов, казалось, особо и не было. Возвращаться назад? После такой дороги, которую они прошли, вряд ли получится. Домой тоже не пригласишь, кто знает, в каком состоянии находится мама. Пока Лёля соображала, дверь в квартиру бабушки отворилась сама. Девочек простодушным мурчанием встретил Рыжий. – Кто у нас тут такой толстенький? Ивана с восторгом опустилась перед котом на колени и подхватила его на руки, наглаживая меховые бока. – Ты не сказала, что тут ещё кот! – И не один… Деваться было некуда. Девчонки вошли. Старушка выглянула из кухни с полотенцем наперевес. Её длинное домашнее платье, на этот раз светло-жёлтое, было перепачкано в муке, снежно-белые волосы выбивались из плотной чалмы. Женщина склонила голову набок и вопросительно посмотрела Лёле в глаза. – Бабуль, эээ… Это Ивана. Из школы. Её мама ветеринар, я попросила её посмотреть на Марфу, вдруг они чем-то смогут помочь… – девочка тараторила, пытаясь выглядеть убедительно. – Здравствуйте, – Ивана запнулась, поняв, что не знает имени женщины. – Зови меня бабушкой. Дочь ветеринара у нас тоже врач? – Я – нет, но Лёля сказала, что собака у вас большая и неходячая, и вы не сможете прийти в клинику. А я могу по видеосвязи маме её показать, мама оценит состояние и подскажет, что делать. – Ты так переживаешь за Марфу? Старушка подошла к Лёле и пристально всмотрелась в её лицо. Лёля алела как маков цвет. – Вижу, не только… Старушка покачала головой, развернулась и пошла обратно на кухню, нараспев приговаривая: – Милые летние дети, никакие осмотры и клиники нам здесь уже не помогут, мои маленькие глупые мышки… И вообще-то она ходячая! Только медленно и недалеко… Ивана с недоумением посмотрела на Лёлю, но та уже протискивалась по коридору на кухню, и старшекласснице только и оставалось, что идти следом за ней. Когда она увидела собаку, все вопросы отпали. Она никогда не встречала настолько старых собак. Марфа подняла на них свою морду. Можно было разглядеть, что она полностью седая, нависшие лохматые брови скрывали подёрнутые белизной слепые глаза, и скорее всего зубы свои она тоже давно растеряла. За шерстью пытались ухаживать, но, как и человеческий волос с возрастом теряет свой блеск, так и шерсть почтенной дамы казалась побитой молью и временем. Ивана прошла к Марфе, присела рядом и осторожно погладила. Ей стало невыносимо от понимания, что помочь тут действительно нечем. – Мне жаль… Старушка присела напротив, отводя покрасневшие глаза. Всё зверьё, включая Рыжего, попряталось по углам. – Не стоит жалеть, она прожила столько, сколько не каждому человеку дано. Я нашла её крохой в лесу. Точнее, не я, мой пёс. Он считал себя хозяином леса, и одним морозным февральским днём мы обходили его владения. Я не сразу поняла, куда он вдруг побежал. Распушил свой хвост и помчался как дурной, я за ним. А это он услышал писк маленькой Марфы. Она сидела в сугробе, крошка с глазками-бусинками и нелепыми ушами, одна-одинешенька. Её выбросили в снег и ушли, очевидно. И тогда она стала жить с нами. Такая дурёха, первые годы она лаяла так звонко, что уши закладывало у людей в соседней деревне. Потом повзрослела, важная стала, степенная. Она и сейчас такая, просто чуть-чуть устала… Ивана сглотнула горький комок непроступивших слёз. Каждый раз, когда она просила у мамы котёнка или щенка, та отказывалась наотрез, отвечая, что слишком много в своей работе навидалась смертей, и не готова переживать это дома. Раньше Ивана её не понимала. – Я могу попросить маму посоветовать какие-нибудь витамины и таблетки для суставов, просто чтоб поддержать её немного… – Я думаю, детка, её уже нужно просто оставить в покое. В кухню протиснулись две серые кошачьи головы. Кошки-сестрёнки держались из последних сил, но любопытство их победило. Они обошли Ивану с разных сторон, капризно принюхиваясь и шевеля розовыми носами. За ними вошел серый кот, он реже всех появлялся перед гостями, но тут решительно прошагал прямо к девушке, уселся напротив и боднул головой её руку. Ивана с готовностью принялась его чесать, одновременно пытаясь сосчитать прибывающих кошек. Вернулся Рыжий, из-за плиты вылез Косой, молодой белый котик вскочил сразу на стол, проверяя, не поставили ли туда что-нибудь по его душу. – Да сколько же их? – в голосе Иваны слышался чистый детский восторг. – Это ты ещё крыс не видела… Лёля всё это время невидимая стояла у входа на кухню, не понимая, в какой момент её план свернул не туда. – Ну что ж, я тут вообще хотела испечь пирог, пока вы не пришли. Старушка вскочила с места, засучив рукава, обнажая худые руки. У Иваны вырвался вздох изумления. От запястий до локтя и выше, там, где под рукавами уже не было видно, руки женщины покрывали извилистые чёрные линии, штрихи и чёрточки, вбитые ей под кожу. Ивана чуть ли не прыжком оказалась возле старушки, жадно рассматривая узоры. – Извините, простите! Это странно выглядит, просто я бью татуировки, и ещё не видела, как они смотрятся на пожилых… Простите! Ивана покраснела от собственной грубости. – Из песни слова не выкинешь, детка. Я не скрываю, что мне не пять. – Можно посмотреть ближе? – девушка чуть ли не носом уткнулась в прохладную кожу. – А как давно вы их сделали? – Давненько. Я была ещё совсем молодая. – Не может быть… Не удержавшись, Ивана коснулась руки старушки. – Они всё еще чёрные и такие чёткие, как?! – Их сделала мне сестра с особой любовью… Думаю, дело в этом. Старушка заметно расстроилась, скомкала полотенце и бросила его на стол, спугнув кота. Не глядя на девочек, прошла в дальний угол кухни, чтобы стряхнуть с платья муку. Ни Ивана, ни Лёля не могли понять причин её грусти. Одна решила, что это из-за собаки, вторая – что они слишком утомили хозяйку. Женщина опустила рукава обратно и застегнула мелкие пуговки манжет. В квартире будто стало темнее, и запахло озоном. Кошки исчезли, как их и не было. – Вам стоит уйти. Спасибо за то, что попытались помочь мне с Марфой, но вам стоит уйти. Лёля застыла, напуганная внезапной сменой настроения бабушки. Воспоминания о её дьявольском облике были ещё слишком свежи. Ивана же, не раздумывая, извинилась, попрощалась и выволокла Лёлю за собой прочь из квартиры. – Мне очень стыдно… Лёля стояла на лестничной клетке перед Иваной, потупив глаза. – Ерунда. Я про витамины всё-таки спрошу маму. И вообще-то спасибо тебе, что ты познакомила меня с бабушкой и её зоопарком, это было так круто! Ивана улыбнулась и подмигнула. – И за то, что ты подожгла кабинет химички, конечно. Лёля усмехнулась, убирая прядь волос за ухо. Ивана, не дожидаясь ответа, махнула рукой на прощание и побежала по лестнице вниз. Старушка стояла в своей темной комнате против зеркала. Больше её роста, в толстой раме из цельного дерева, оно отражало её целиком. Она развязала чалму, распустила белые волосы по плечам, смятые локоны вились тонкими прозрачными змейками. В комнате сами собой вспыхнули свечи. Она подняла руки к вороту платья, по одной расстегнула мелкие пуговицы, сбрасывая петельки с жемчужных бусин. Повела худыми плечами, и платье само рухнуло на пол, обнажив её тело. Сухая и тонкая, она нагнулась, снимая бельё, и осталась нагая, изучая себя в отражении. Чёрные линии покрывали всё её тело. От шеи к плечам, вниз по поверхности рук до выпирающих косточек на запястьях. От ключиц вниз, к груди, по чётко очерченным рёбрам, впалому животу. По бедренным косточкам и ниже по бёдрам, к коленям, к самым ступням. Вся покрытая чёрной вязью, как резная фигурка, она проводила по рисунку холодными пальцами. Линии отзывались под кожей разрядами тока. Когда-то эти узоры наливались огнём. Ярким алым огнём, таким же, каким полыхали глаза. Сейчас всё по-другому, но тогда было так. Они сковывали её, они же её защищали. Рука сестры несколько долгих дней острой палочкой вбивала под её кожу древнюю магию и особую сажу. Они тогда в последний раз были с ней так близки. Ведьма пристально смотрела в зеркало. Из отражения ей отвечала юная девушка, стройная, гладкая и свежая как весна. Локоны льняных волос рассыпались по плечам, огромные голубые глаза, детские пухлые губы, белая молочная кожа и горящая алым вязь татуировок на теле. Она закрыла глаза, взмахнула рукой. Её жёлтое платье вспорхнуло с пола и накрыло зеркало сверху. У неё больше не было сил смотреть. Лёля обнаружила маму бодрой и радостной, намывающей пол. Она что-то напевала себе под нос, и пусть у неё не было голоса, слышать и видеть её такой было одно удовольствие. Вдохновлённая, мама бросилась уговаривать дочь съездить во Владимир. Ей хотелось проведать могилу бабушки, потому что на похороны она так и не попала, и заодно побродить по знакомым местам. И, главное, обязательно разделить это путешествие с Лёлей. Аргументы, что учебная неделя только началась, конец года, экзамены на носу – на маму никак не подействовали, но и Лёля не сильно старалась. Готовиться к экзаменам она всё равно не хотела, как получится, так и сдаст, а терять шанс хотя бы немного побыть рядом с нормальной мамой было недопустимо. Кто знает, как долго продлится этот новый период их жизни. Лёля отправилась собирать вещи. Ивана появилась на пороге у бабушки ровно в полдень следующего дня. В руках она сжимала пакет с витаминами для Марфы, лакомствами для животных и коробкой шоколадных конфет. Её изнутри сжирал стыд, и больше всего ей хотелось извиниться за своё вчерашнее бестактное поведение. На этот раз бабушка открыла дверь лично. Она была чернее тучи, не проронив ни слова, впустила девушку в дом и направилась в темноту тесных комнат. – Бабушка, я пришла извиниться! Мы неправильно вчера поступили, вломились к вам без спроса, полезли не в своё дело, особенно я. Ивана шла за женщиной по пятам, прижимая пакет к груди. – Я принесла конфет для собаки и коробку лекарств… ой. Старушка обернулась так резко, что подол её платья взметнулся над полом. Подошла к Иване вплотную и больно впилась холодными пальцами в лицо. Ивана от неожиданности выпустила пакет из рук, баночки разлетелись по полу, а сама она даже дёрнуться не решилась. – Ты врёшь, – холодно произнесла женщина, сверля Ивану угольно-чёрными глазами. Это было особенно странно, ведь вчера глаза бабушки показались ей обычного для стариков выцветшего голубого оттенка. – Ты нам всем врёшь. – Не понимаю, о чём вы? – нервно рассмеялась девушка, всё же пытаясь чуть отодвинуться. – Как раз вот об этом. Ты смеешься и врёшь, а внутри у тебя боль. Глаза Иваны расширились. Это была правда, но девушка никогда не пыталась её принять. Старушка убрала руки, но её грозовой чёрный взгляд продолжал гипнотизировать гостью. – Либо ты остаёшься так, как ты хочешь, сидеть здесь и гладить моих котов, но тогда всё рассказываешь. Либо ты молчишь и уходишь. Ивана растерянно улыбалась. Это был первый человек, который вскрыл её камуфляж и понял, что в ней что-то не так. Но откровенничать с кем-то, кого она видит второй раз в жизни… Не слишком ли это? Старушка была настроена крайне недобро. В комнату вошёл вчерашний серый котяра, оценил ситуацию, влез между хозяйкой и гостьей и отчаянно зашипел… на хозяйку. Её глаза как будто немного прояснились, но взгляда от гостьи она так и не отвела. – Хочешь выпить? – Чего?! Ивана совсем дёрганно хохотнула, кот у её ног недовольно гнул спину, но шипеть перестал. – Вообще-то я против пьянства. Но и настойка у меня непростая. Я добавлю её тебе в чай, всего пару капель, и тебе станет лучше. Ивана неопределённо пожала плечами. Какое должно было с ней случиться "лучше" от пары капель, и что вообще эта старая женщина так настойчиво требует, она понять не могла, или, скорее, отчаянно не хотела. И о том, что ей до совершеннолетия осталась ещё пара лет, тоже предпочла умолчать. На кухне уже кипел чайник. Старушка вышла из комнаты и почти сразу вернулась с подносом в руках, разлила чай в пузатые чашки и жестом пригласила девушку сесть на диван. Сама же подошла к высокому стеллажу и откуда-то из глубины достала маленькую бутылку коричневого стекла, откупорила, принюхалась к содержимому и отмерила капли в чашку Иваны. Горячая жидкость обожгла девушке горло, словно она выпила не чай с парой капель настойки, а раскалённую водку. Непростая, и правда. Пока старушка убирала бутылку обратно, пока убеждала кота не ворчать и собирала разлетевшиеся баночки витаминов, Ивана погружалась в себя. Разобранные на части, потускневшие чувства возвращались теплой волной. У Иваны было множество масок и ни одного друга. Вот она героиня, крутая и смелая, жесткая кожа косухи закрывает её как броня, а тёмные очки делают абсолютно бесстрашной. Она представляла, как в замедленной съёмке идёт на фоне горящего облака взрыва, седлает несуществующий байк, и только так начинала верить в себя. Вот она свой-в-доску рубаха-парень, хохочет, прыгает, размахивает руками, всем нравится, все в восторге от такой открытой персоны. Главное не забыть подобрать подходящий ситуации смех. Вот она примерная дочь своей матери, святой женщины, спасающей жизнь животным. Она хочет равняться на мать, но совершенно не знает её саму – мамы почти не бывает дома, дома она отсыпается. Ивана не понимает, есть ли у этого идеального образа кошачье-собачьей мессии хоть одна живая черта. Вот она остаётся наедине с собой, и это невыносимо. Она включает музыку, фильмы, ролики, и всё это сразу, лишь бы не слышать себя. Берёт в руки карандаш и бумагу, утыкается в тысячу скетчей, лишь бы не видеть себя. Курит и пьёт, скрывая это от мамы, несмотря на свои шестнадцать, лишь бы не чувствовать ничего. Включая себя. Ивана представляет себя зияющей пустотой, в которую падают, не отражаясь, чужие слова. Она не понимает, что с ней не в порядке, она никогда не чувствовала по-другому. Старушка присела рядом, не сводя с девушки глаз. Она с трудом сдерживалась, всё в этой нелепой смертной напоминало ей возлюбленную сестру. Её чёрные чуть раскосые глаза, её высокие скулы, её тёмные волосы, спадающие на лоб жидким шёлком. Они были острижены очень коротко, но если б когда-то её сестра отрезала длинные косы, она бы выглядела точно так же. Долговязая, с тонкой шеей, большими руками, узловатыми пальцами, девушка тихо сидела напротив, и весь её вид бороздил женщине сердце. Она не вспоминала сестру очень долгое время. Не старалась забыть, нет, это было бы невозможно – просто не вспоминала. Но сейчас её юная земная копия сидела напротив, живая и тёплая, и у этой пытки немым созерцанием не было края. А ещё в ней было что-то опасно неправильное. Чужеродное. Ведьма чувствовала в ней присутствие чего-то гораздо более близкого ей самой, чем простой смертной девочке, чего-то с Той стороны. Она чуяла его запах, сложный букет из каменной соли, железа и аромата гниения. Ощущала его притяжение, на чёрный свет которого слетались наивные мотыльки вроде её малолетней соседки. И день назад, когда девушка дотронулась до линий на её коже, она отчетливо услышала его глухой голос. Вой. Он был голоден. И ведьма ясно видела, кого он пожирал. Ивана тонула в мягких подушках дивана. Она не знала, что говорить, ей хотелось молчать, но пауза уже затянулась. Ей было неловко от собственного молчания и пристального взгляда извне. – Когда в первый раз ты почувствовала пустоту? Ивана словно очнулась. – Я… не знаю? Как будто она всегда была внутри. – Так не бывает, – ведьма вздохнула. – Люди не приходят в этот мир с пустотой, она всегда появляется позже. Девушка задумалась. Она почти не помнила своё раннее детство, а всё, что вспоминалось отчётливо, было дополнено той самой дырой. – Ты хочешь узнать, что там? – Где – там? – В пустоте. – Это же пустота, – Ивана снова искусственно рассмеялась. – Там нет ничего, там пусто. – В пустоте всегда что-то есть. Ты просто не видишь. Ивана почувствовала, как кожа пошла мурашками от затылка вниз. Старушка встала и протянула ей руку. Медленно, как смиренного агнца, она подвела гостью к большому зеркалу у стены. – Смотри. Ивана смотрела. В отражении она видела нелепо высокую девушку, взъерошенную и потерянную. Она видела мятые джинсы, мешком висящие на тощих бёдрах, вытертую футболку, почерневшую цепочку на шее. Ей не нравилось. – Что я должна там увидеть? – Смотри. В комнате сгущалась тьма. Единственным источником света остался горящий ночник, подсвечивающий силуэт девушки в зеркале. Она ничего не видела. А ведьма следила, как в отражении проступают очертания беса, сидящего на плечах Иваны верхом. Сгорбленный, толстый и очень лохматый, четырьмя тонкими гнутыми лапами он цеплялся за её руки и шею. Силуэт был нечёткий, бес не торопился являть себя ведьме, но она успела увидеть достаточно. – Вы меня дурите. Ивана встряхнулась и, покачиваясь, вернулась к дивану. – Там ничего нет. И что там в этой настойке? Меня срубает как от бутылки текилы. – Там травы. Змеиный яд. Слёзы девственниц, – непринуждённо ответила бабушка. – О, ну да, я так и подумала. Ивана с усилием поднялась на ноги и собралась было на выход. – Вы, пожалуйста, извините меня за вчерашнее, и витаминки собаке обязательно дайте. А я пойду. Старушка тронула её за руку. – Приходи ко мне, если станет тяжело. Ты нравишься моим кошкам, Серый бросился тебя защищать, хотя он терпеть не может людей. Тебе можно помочь, но ты должна этого сама захотеть. В Иване боролись протест, пустота и отчаяние. Но она ещё не сдалась. – Я пойду. Ведьма осталась одна в тёмной комнате, ночник тут же погас. Тени отделялись от стен, окружая её комочками серой пыли. Они трещали наперебой, запрыгивая в её руки, забираясь на плечи, чтобы прошептать по секрету на ушко. Они тоже узнали собрата. Сложнее всего Иване было просить о помощи. Тем более что она не понимала, чем ей можно помочь и как. Но этот странный день, а может, те самые две капли настойки растерзали ей душу. Всю неделю она почти не спала. Забывалась коротким сном за пару часов до рассвета, падая в собственные рисунки, просыпалась с чернильными разводами на лице. Джинсы всё сильнее спадали, еда не лезла в горло, а руки от никотина и кофе всё больше тряслись. Мамы как обычно не было рядом. Её смены шли одна за другой, она возвращалась домой заполночь и без сил падала спать, с утра убегала безмолвно, забывая на столе недопитый чай. Блокнот для записок, примагниченный к двери холодильника, был девственно чист. День тянулся за днём, её затягивали невыносимо вязкие, непролазные мысли, и казалось, что пустота внутри растёт с каждым вдохом. Очнувшись ранним воскресным утром, Ивана поняла, что она не в состоянии встать. Тяжесть пригвоздила её к постели, одеяло ощущалось чугунным пленом, свет резал глаза. Она отвернулась к стене и пролежала так до самого вечера не в силах уснуть и не в силах подняться. Сознание было мутным словно кисель. Тусклые тени ветками расползались по стенам, шум улицы затихал, а тяжесть всё прибавлялась. И было так холодно… В спутанных тёмных раздумьях внезапно лучиком вспыхнула мысль, как было бы хорошо сейчас обнять большого кота. Согреться его теплым боком, услышать мурчание. Ивана наконец села в кровати, разминая затёкшую шею. Странная старая женщина обещала разрешить ей гладить котов. Ей нужно к котам. Старушка ждала, это у неё выходило прекрасно. Звонок в дверь раздался на день раньше, чем она полагала, едва наступило утро. На пороге стояла бледная тень Иваны, измождённая и серая, еле живая. Старушка провела её в дом, без слов уложила в кровать в маленькой комнате, заставленной зеленью, влила в неё смесь из мёда и трав и задёрнула шторы. Она не успела ещё отойти от окна, как Ивана заснула. Пустота чуть отступила. Ивана очнулась в кромешной тьме. Всё было ей незнакомо, чужая кровать, чужая комната, запах цветов. От стен доносились странные звуки, будто тысячи маленьких ножек скреблись в их толще, пытаясь прорваться наружу. Они шелестели и стрекотали, перешёптывались над её головой. Это было бы страшно, если б Ивана могла сейчас хоть что-то почувствовать. Дверь в комнату скрипнула, из коридора пролился луч жёлтого света, а следом за ним вошёл кот. Серый, огромный, тот кот, который бросился ей на помощь. Преисполненный собственного достоинства он запрыгнул в кровать и улёгся возле Иваны, растянувшись во весь свой немаленький рост. Кот был размером с небольшую собаку, одеяло под ним проминалось, будто под человеком. Ивана запустила руку в его неожиданно жёсткую шерсть, он ответил раскатистым басовитым мурчанием. Ивана хотела уже вставать, но кот так её согревал, так убаюкивал, словно нашёптывал сказки. Она всего на минутку прикрыла глаза. Кошки приходили всю ночь. Ложились в ногах и в голове гостьи, укладывались рядом с Серым, вторили его мурчанию на разные голоса. Они не очень любили тени, с которыми жили бок о бок, хотя и не враждовали в открытую. Но они всегда знали, как заглушить шорохи в стенах. Солнце перевалило заполдень, когда Ивана снова открыла глаза. Лежать в тёплой кровати в компании кошек было невозможно приятно, но, приходя в сознание, она поняла, что наконец снова чувствует голод. К ней вернулись и другие простые желания, требующие немедленного исполнения. Ноги её не держали, просто подняться с постели получилось не с первого раза, а путь до двери занял целую вечность. Но для Иваны это уже было победой. Цепляясь за стены, с трудом переставляя ноги, она добрела до ванной и, едва переступив порог, встретилась со своим отражением в зеркале. Зрелище было печальным. Осунувшаяся, посеревшая, будто выцветшая, она выглядела болезненно, на десяток лет старше. Ледяная вода освежила её лицо, но от очарования юности не осталось и следа. В зеркала она решила больше не смотреть. Из кухни доносился манящий аромат свежего кофе и выпечки. Румяный вишнёвый пирог таился под вафельным полотенцем, он будто бы только что сам выпрыгнул из духовки и обжигал пальцы. Ивана даже не убедилась, для неё ли он приготовлен, настолько была голодна. Старушки не было видно. Ленивая белая кошка, неприлично лохматая, без половины хвоста и слепая на один глаз, развалилась возле плиты. Прочие шерстяные жильцы, видимо, прятались по углам. После завтрака нестерпимо захотелось курить. Только теперь Ивана поняла, что абсолютно ничего с собой не взяла, собираясь в почти бессознательном состоянии. Пришла в чём была, в старых домашних штанах и футболке, натянув первую попавшуюся рубашку поверх. Удивительно, что не в тапочках. Ей стало неловко, что она вот так сидит посреди чужой кухни, ест чужую еду, дважды до этого нахамив хозяйке, проспала в её доме неведомо сколько, и даже извиниться при всём желании не перед кем. Словно прочитав её мысли, старушка вошла на кухню с чашкой кофе в руках. Села за стол напротив, расправила подол платья – сегодня синего – и лишь после прервала тишину. – Как себя чувствуешь? Ивана затруднялась с ответом. Не то чтобы плохо, ей стало значительно лучше, чем всю прошлую неделю в тисках отчаяния. Но эти тиски разжались совсем немного, давая ей только вздохнуть. – Странно. Пирог очень вкусный. – Я рада, что ты пришла. Ещё пара дней, и, возможно, мы уже не смогли бы тебя спасти. – А вы понимаете, что со мной происходит? Иване показалось, что она больше не хочет противиться этой странной старушке. – Думаю, да. Но мне нужно в этом убедиться. Ты не против пожить здесь ещё пару дней? Она не была против. Неловкость и стыд угнетали её, но бабушкино стремление помочь подкупало. И похоже, Ивана понемногу принимала мысль, что ей нужна помощь. Хотя бы в виде вишнёвого пирога. – А вы случайно не курите?.. Время летело быстро, май приближался к концу. Ивана понимала, что пропускает окончание учебного года, но это волновало её в последнюю очередь. Понимала, что не появляется дома, и всё ждала, когда мама это заметит, но та лишь иногда присылала дочери фотографии её шерстяных пациентов, не спрашивая ни о чем. Ивана даже задумалась, пропади она без вести, обратил бы на это хоть кто-то внимание? Ей уже не было так отвратительно тяжело, неловкость тоже ушла, но сил выйти дальше кухни и ванной она в себе не находила. Ей нравилось общаться с животными, пересчитывать кошек (число каждый раз выходило отличным от предыдущего), пялиться в аквариумы на змей. Нравилось поливать цветы в комнате, где она ночевала, протирать глянцевые толстые листья, обрывать отмершие лепестки. Но больше ничем заниматься ей не хотелось. Она много спала, слушала внутреннюю пустоту, но ни звука не могла в ней расслышать. Ведьма не торопила девочку, кормила её, подкидывала сигареты, показала уютный уголок на балконе, где разрешалось безнаказанно курить, гладить кошек и изучать облака. Ей нравилось наблюдать за розовеющими щеками гостьи, но она понимала – бес с её плеч никуда не ушёл, просто на время затих. Время нужно было и ей. Когда в один из вечеров небо пролилось дождём, и кошки перебрались ближе к теплу одеял и подушек, Ивана спросила, нельзя ли ей снова немного той странной настойки. Или чего-то другого покрепче. Вопрос морали ведьму не волновал и в общем-то мог показаться ей странным. С учётом прожитых ею лет она плохо ориентировалась в возрасте смертных, и единственной проблемой для неё было решить, что именно предложить гостье. Рябиновая настойка, можжевеловая, глинтвейн? Остановились на можжевельнике. Напиток разогревал мышцы, горячил кровь и дурманил. Ивана, до того почти не открывавшая рта, вдруг обнаружила в себе приятное желание поговорить. Ей всегда не хватало друга для задушевных бесед, для переписок до онемения пальцев и ночных звонков, чтоб телефон раскалялся и обжигал ухо. Старушка вряд ли была хорошим кандидатом на эту роль, но, впрочем, оказалась единственным. Ивана не знала, с чего начать. Ей становилось жарко, и она наконец стянула рубашку, оставшись в футболке. Переодеваться она отказывалась, словно цеплялась за эту одежду как за последний кусочек дома. Старушка невольно бросила взгляд на её оголенные руки и замерла. От локтей вверх, уходя под короткие рукава, вся кожа девушка была испещрена мелкими шрамами. Белые полоски хаотично, как будто штриховкой, охватывали её плечи, не спускаясь ниже к запястьям, чтобы никто посторонний не смог увидеть её кружевные узоры. Ивана перехватила взгляд женщины и махнула рукой. – Да ничего особенного, это так, детские бредни. – И… много у тебя таких бредней? Ивана замялась. Кому ещё и когда она сможет всё рассказать? – Ну как много… Есть ещё на ногах, есть на теле, на рёбрах, на груди. Я как-то хотела ещё порезать шею, но передумала, там бы мама заметила. – А эти все? Не заметила? – Ей не до меня. Она спасает животных, – Ивана поморщилась. – О чём мы говорим, если она не заметила, что меня уже неделю нет дома. Старушка вздохнула. Она не понимала, как люди, которым была отмерена настолько короткая жизнь, умудрялись игнорировать драгоценные дары их судьбы. Кем бы ни была мать этой девочки, каким бы ни была наделена талантом, но с чем она останется, когда её руки утратят возможность работать, а голова предаст так же, как сейчас она предаёт свою дочь? Люди, эти бестолковые люди, ведьма давно уже не пыталась никого ничему научить. – Вообще я могу творить, что захочу, – Иване хотелось откровенности. – Обычно не творю. Но могу! Никому до меня всё равно нет дела. Она сделала ещё пару глотков и вскочила на ноги, стянула с себя футболку, оставшись в одних штанах. Шрамы были везде, где она могла дотянуться рукой. Где-то совсем тонкие белые ниточки, где-то вздувшиеся затянутой кожей, там, где порезы были глубокими. Были совсем незаметные старые и другие, саднящие, незажившие свежие раны. Ивана стряхнула волосы со лба, сама осматривая своё тело, будто давно не видела. И в самом деле, она почти никогда не смотрела, как острый предмет вспарывает её кожу, гораздо важнее было это почувствовать. Хоть что-то почувствовать. Ведьма не могла оторвать от неё взгляд. Ивана подошла к ней вплотную, демонстрируя впалый живот с сетью шрамов. – Вот здесь под рёбрами было больнее всего, последний порез всё никак не затянется. Ведьма подняла руку и коснулась припухшей ранки, саднящей и покрасневшей. Края взрезанной кожи теплом ощущались под пальцами. Ивана с досадой вздохнула. Шатаясь, подошла к зеркалу, у которого стояла еще неделю назад, безуспешно вглядываясь в себя. Решила вновь попытаться увидеть больше. – Когда ты порезалась первый раз? – Я не помню… Кажется, ещё в детстве, я ничего оттуда не помню. Пока Ивана бесцельно всматривалась в карту сокровищ на собственном теле, ведьма видела, как в её отражении проступает силуэт беса. Он вырос, огромным комом нависал на плечах, загораживая для девочки белый свет. Или закрывая её саму? – Что ты видишь в зеркале? – Да всё так же… – и тут она осеклась. Ивана увидела. И ведьма с ней вместе. В толще мутного стекла на месте Иваны отражалась кроха лет четырех, малышка с длинными тёмными волосами, копной спадающими до самого пояса. Её чуть раскосые глаза покраснели и были полны слёз. Бретелька лёгкого летнего платья разорвалась и плетью повисла на плечике, у ног сверкала россыпь стеклянных осколков. Но плакала девочка не из-за платья или разбитой посуды. По вещам так не плачут. Ведьма видела, как ещё крошечный бес взобрался на плечо девочки нелепым лохматым котёнком. Он будто в самый первый раз вышел из тьмы на человеческий плач, и не знал толком, что ему положено делать. Вытянув тонкую лапку, он вложил в руку девочки осколок стекла и её же рукой вонзил его в тонкую детскую кожу. Провёл длинную линию, по следу которой ручейком заструилась кровь. Девочка плакала, роняя крупные горькие слёзы себе на подол, но теперь уже из-за пореза. Он щипал и зудел, но каким бы он ни был болезненным, ощущать его было приятнее, чем душевную боль. Девочка росла, и бес рос вместе с ней, как и количество шрамов. Питаясь её нескончаемой болью, бес словно вливал в её вены анестезию. Пусть она оставляла следы, другого способа помочь всё равно не нашлось. Иване хотелось разбить это глупое зеркало, но она не могла оторваться. Беса ей не было видно, но и созерцания маленькой девочки ей хватило с лихвой. Ведьма подошла к ней ближе, положив свою руку на худое плечо как раз в том месте, где в отражении сидел крохотный бес. Ивана вздрогнула. Она увидела, как к её маленькой копии тянутся руки, но далеко не изящные ручки старушки – загорелые мужские ручищи с чёрной порослью волос. Что сделали эти руки, Ивана уже не смотрела, она разрыдалась, зажмурив покрепче глаза. Её разум не помнил этих событий. Но помнило тело. Сотрясаясь от горечи, не открывая глаз, она почувствовала, как старушка обнимает её, прижимает к своей птичьей невеликой груди. Этого было так мало для той маленькой девочки в зеркале, но более чем достаточно для взрослой Иваны. Чуть успокоившись, она открыла глаза. В отражении, где она вновь стояла как есть, вместо старушки она увидела незнакомую юную девушку с венком в волосах. Ивана вздрогнула от неожиданности, и наваждение тут же развеялось. Больше нечего было сказать. Как только старушка разомкнула объятия, Ивана отступила к дивану, рухнула в его зыбкое лоно и потеряла сознание. Ведьма зажгла свечу, увитую травами и цветами, поставила её на подлокотник дивана возле девичьей головы. Она хотела поговорить. Бес это понял без слов. Пламя свечи дрогнуло и взвилось вверх, воздух сгустился. В неровном слабом свете бес наконец показал себя во плоти. Чёрный, лохматый, как огромная бездомная псина, он распластался по диванным подушкам, утопив в себе голову Иваны едва ли не целиком. Его маленькие глазки поблескивали откуда-то из самой глубины шерсти, лапы, увитые венами, с гнутыми поломанными когтями судорожно цеплялись за её плечи. – Явился. Ведьма сидела на полу возле них и с отрешённым спокойствием глядела на беса. Кот чуть поодаль раздражённо бил хвостом, но не двигался с места. – Чего тебе надо? – голос беса звучал по-детски обиженно. – Оставьте уже нас в покое. – Нас? – ведьма приподняла одну бровь. – Меня и девочку. У нас всё в порядке, не нужно нас трогать. Ведьма повстречала множество бесов больших и малых, добрая сотня добровольно жила в её стенах, кормилась чужими страхами, служила при необходимости верой и правдой. Но они служили ведьме, нечеловеческому высшему существу, наделённому силой, а такого, чтоб бес по собственной воле оберегал человека, ещё не бывало на её памяти. По крайней мере, он думал, что оберегает. – Ты её убиваешь, мой милый. Бес заёрзал. – Неправда. Я защищаю. – Ты появился, когда ей нужна была твоя помощь. Ты защищал её и помогал ей как мог, – голос ведьмы мягко стелился по комнате. – Но она выросла, ей больше не нужна эта защита. Она справится сама. А тебе пора отдохнуть. Бес молчал. Его длинная шерсть покачивалась в такт дыхания девушки. – Я не настаиваю, милый. Но разве тебе не было одиноко все эти годы? Ты был с ней всегда, но она тебя не видела и не слышала. Если ты покинешь её, сможешь остаться жить у меня, здесь много твоих собратьев, они примут тебя как родного. Стены зашевелились. Тени отделялись от старых обоев и опускались вниз, усаживались на подушках возле беса. Шуршали на своём тёмном наречии, уговаривали брата остаться и поиграть с ними вместе. – Я не могу. – Но послушай… – Я не могу. Не могу отделиться. Я врос. Ведьма всмотрелась внимательнее. Под грудой шерсти не было видно, где бы бес отделялся от тела Иваны, он словно был её продолжением. Он так сильно хотел ей помочь, что стал её частью, пророс в ней корнями и цеплялся за её плечи лишь по привычке. – Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? Бес впервые сосредоточил взгляд своих маленьких глаз на ведьме. Он не был уверен. Но тени сладко шептали рядом, ластились к нему, убаюкивая. – Ей не будет больно? – Ей станет гораздо лучше. Извини, просто ты вырос большой и тяжёлый, девочка больше не справляется с твоей силой. Ей будет лучше без тебя, а ты наконец отдохнёшь. – Тогда помоги. Пламя свечи дрогнуло и погасло, бес растворился во тьме. Задача оказалась гораздо сложнее, чем ведьма её себе представляла. Придётся ещё придумать, как выкорчевать бедолагу из девушки, не причинив вреда ни ей, ни ему. А сил осталось так мало… Ведьма встала, одёрнув платье. Впереди была долгая ночь.