Глава 47. Дракон

Сначала — тихо.Как стон ветра. Потом — громче.Такое чувство, словно в доме воет раненый волк.

Не мелодия.Не напев.Жуткое, душераздирающее вытье, будто кто-то пытается вытащить душу из тела с помощью голосовых связок.

Я замер. Руки зависли над клавишами. Глаза закрылись.Я понял.

Это — Джолин. Она поет.

Нет.Она не подпевает. Она объявляет войну гармонии.Она пытается воспроизвести мою импровизацию, но получается так, будто котенка топят в бочке, а соседский мальчик пытается подыграть на скрипке.

Я открыл глаза.На одной клавише — капля.Слёза?Нет. Но могла бы.

Это была капля пота. От напряжения. От ужаса.

Я закрыл крышку рояля.Резко. Как будто хлопнул дверью перед лицом самого себя.

И вздохнул.

Глубоко. Устало.Как человек, который только что пережил землетрясение, вызванное пением женщины, которая, кстати, обладает всеми достоинствами. Умная. Сильная. Смешная. Чувственная. Она умеет смотреть. Она умеет молчать. Она умеет быть рядом, не требуя ничего. Она умеет быть собой — и это самое редкое из всех достоинств!

Но петь…

Петь она не умеет!

Ни капли.Ни на ноту.Это не вопрос обучения.Это вопрос природы.

Я сидел. Смотрел на рояль. На свои руки. На перчатки, лежащие рядом, как два чёрных крыла.

И думал:

«Завтра за завтраком… надо будет попросить её… больше не подпевать».

Но как?Как сказать женщине, которая пережила публичное унижение, бросила мужа, что её пение — это террор? Что это — преступление против музыки?

Как сказать, чтобы не обидеть?Чтобы она не подумала, что я отвергаю всё, а не только её вокальные данные?

Я представил себе утренний разговор. Да, денечек будет нелегким, я уже чувствую.

— Джолин, вы… очень талантливы.— Благодарю.— Но, может, не стоит… петь?— Это вы о моём пении? Вам понравилось? Я старалась…

— Да. Оно… уникально. Как землетрясение. Как крики умирающей чайки, которую ест несчастный волк и воет от того, что его мучает совесть.— Это комплимент?— Ну… да… И немного призыв к милосердию.

Нет.Надо мягче. Надо так, чтобы она сама поняла, что лучше петь тихонько. Когда рядом никого нет. Лучше всего в подвале.Или в соседнем королевстве. Исмерийцы давно заслуживали наказания.

Я встал.Надел перчатки.Надел маску.

Я вздохнул ещё раз. Если я раньше думал, что влюбился, то теперь я понимал, что мерилом любви является ее пение. Готов ли я слушать его каждый вечер? Смогу ли я?Но согласиться на это каждый вечер — уже подвиг. И я сомневался, что я на такое способен.

И тогда я понял, что пока что это просто страсть. Жгучая. Бесстыжая. Неприкрытая, как пламя. Только страсть. И больше ничего.