Эпилог

Гирем пришел первой же ночью после возвращения из Абрегории. Он незаметно пробрался в мою комнату, через все посты охраны и притаился за шторой, ожидая, когда я приду спать.

А я как назло задержалась в кабинете, беседовала с Великой Матерью, обговаривая мельчайшие детали нашего соглашения.

И когда, наконец, зевая от усталости отправилась спать, не заметила, что в спальне я не одна. Гирем обнял меня со спины и закрыл рот, чтобы я, испугавшись, криками не перебудила всех.

— Елька, — в его голосе слышалась неприкрытая радость, — тише, это я.

— Гирем! — выдохнула я в его ладонь, развернулась в резко ослабших объятиях и кинулась ему на шею. — Гирем, — прошептала, чувствуя как глаза намокли от слез.

Я соскучилась по нему так сильно, что не могла сдержаться.

— Елька, родная моя, — простонал он и прижал меня к себе так крепко и нежно, как способен был только он, — я так соскучился, — выдохнул он прямо в губы, прежде чем поцеловать.

А вот я уже ответить не смогла. Задохнулась от радости, что он снова здесь, рядом со мной. Обняла его в ответ так сильно, как только могла, и ответила на поцелуй.

Я помнила, что должна поговорить с ним, рассказать о том, что все скоро изменится, но пока мне было не до разговоров. Сначала я хотела получить свой кусочек счастья. Как и он.

Гирем первый начал неприятный разговор, когда мы, уставшие от любви, лежали, обнявшись, в постели.

— Елька, — он был непривычно серьезен, — я в курсе планов Туза и твоего вынужденного участия в его интригах. Но я все подготовил. Я уведу тебя у Туза из-под носа, — он насмешливо фыркнул, — зря он думает, что я отдам тебя кому-то. Ты моя женщина, Елька. Мои люди ждут нас в трех кварталах. Собери детей, и мы все сбежим туда, где нас никто и никогда не найдет.

— Гирем, — выдохнула я, — я не могу.

— Не бойся, Елька, он ничего не сможет сделать ни тебе, ни детям. Я смогу защитить вас всех. Вы моя семья, и никто не смеет вас трогать. Даже Туз. И пусть подавится своим Высшим светом, — в голосе Гирема прозучало презрение. — Ты для меня дороже титула. Я это понял, когда узнал, что могу потерять тебя.

— Нет, Гирем, — вздохнула я, — я сама хочу остаться. Понимаешь, — зашептала я быстро-быстро, ощутив, как закаменело рядом со мной тело любимого, — я пока не могу рассказать тебе все. Но я должна вернуться. Я должна отомстить тем, из-за кого я оказалась нищенкой в Нижнем городе… Понимаешь?

— Елька, — Гирем приподнялся на локте и взглянул мне в глаза, — Туз хочет, чтобы ты вышла замуж за Тузеныша! Ваша свадьба уже назначена на середину червеня.

Я молча смотрела на него. И он понял:

— Ты знаешь?!

Кивнула. Знаю. Да…

— Но, Елька! Ты не можешь, — выпалил Гирем, — ты же его не любишь?!

— Не люблю? — я вскинула брови, — нет, Гирем, я его ненавижу. Ненавижу так сильно, что готова убить своими собственными руками. И его, и его отца. Но я должна пройти через это.

— Елька, забудь про месть. Слышишь, — Гирем сел на постели и, схватив меня за плечи, тряхнул, — забудь, Елька! Ты должна быть со мной, — прижал он меня к себе. — Ты должна быть моей. Выходи за меня. Я так давно жду твоего согласия. Я обещаю, что сделаю все, чтобы ты была счастлива. Даже без титула герцогини!

— Нет, — покачала я головой, — я не могу. Прости…

Он ушел. Навсегда. Так и не сумев понять меня и простить за то, что я выбрала другого. Пусть не из любви, а из мести.

А я лежала без сна до самого утра. Просто смотрела в потолок и чувствовала, как по щекам текут слезы. Я не плакала. Они просто бежали сами.

* * *

Вечером, накануне отъезда в Высокий город, я пробралась в комнату Лушки. Сын не спал, лежал и смотрел в окно. Увидев меня, обиженно отвернулся к стене.

Я тяжело вздохнула и присела на его постель. Попробовала погладить по голове, но дернулся, сбрасывая руку. Сегодня я, наконец-то, объявила своим домашним, что завтра мы с Анни переезжаем. Завтра, после того, как гроб с останками покойного герцога Форента отправится на родину, в Абрегоринскую империю, нас представят свету, как герцогиню и ее дочь.

— Сынок, — вздохнула я еще раз, — прости. Я тоже хотела бы забрать тебя с собой, но не могу.

— А Анни можешь, да?! — в его голосе были слышны слезы.

— Лушка, прости, — я чувствовала себя виноватой. — Я бы хотела взять тебя с собой, но…

— Но не берешь?! Почему, мама?! — сын рывком сел на кровати и взглянул мне в глаза, — ты меня не любишь?!

И столько боли было в этом крике, что сердце сжалось, а из глаз покатились слезы.

— Лушка, сынок, — обняла я мальчишку, который перестал сопротивляться, но пока еще не был готов ответить на мои объятия, — я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что не могу взять с собой. Это очень опасно, малыш.

— Я мужчина! — все еще кричал он, — и я могу постоять за себя! А Анни нет! И ее ты берешь с собой! Хотя сама говоришь, что это опасно!

— Братик, — на кровать к брату залезла расстроенная Анни. Она подобралась так неслышно, что мы с Лушкой, занятые выяснением отношений заметили ее только тогда, когда она обняла нас обоих, — тебе туда нельзя. Мне камешек сказал, что ты должен быть здесь. Ты же помнишь, — и она произнесла нараспев, — Их было много. Никто не знает откуда Они пришли и куда исчезли. Но их наследие будет жить незримо в крови потомков, пока не соберутся они снова вместе: Воин, Пророк, Воровка, Добряк, Писарь, Торговец, Лекарь…

— Да знаю! — перебил ее Лушка.

— Если ты пойдешь с нами, то мы снова всех потеряем, — вздохнула она. — Ты должен быть с ними, братик. И помочь маме найти остальных. А потом, когда придет время, мы снова будем вместе. С мамой.

— Но я хочу быть с мамой сейчас! — Лушка заревел пуще прежнего. Но теперь он не возражал, он смирился. И плакал только потому, что ему не нравилось то, что он должен был сделать.

А я сидела, онемев от услышанного, обнимала детей и думала о том, что именно эту версию Песни Древних Богов я слышала когда-то давно. Мне пел ее отец, когда я была совсем маленькой…

И соберет их всех под крылом своим Мать Великая, чтобы возродить то, что было утеряно. И закончится многовековая боль, заживут шрамы на теле земли, счастье и благоденствие придут к людям на веки вечные. А Древние Боги будут править миром, как в прежние времена…