Глава 21

На следующий день Южин вылечил мое горло. Но если физически я выздоровела, то психологически все было очень плохо. Я чувствовала себя подавленной, усталой и вымотанной. Каждый вечер с трудом собирала себя по кусочкам, цепляла на лицо насквозь фальшивую улыбку и выходила к моим людям. У ночной королевы оказалось очень много работы, ведь фактически именно ночной правитель управлял жизнью Нижнего города. А еще мне приходилось решать не только хозяйственные споры, как раньше, но все остальные... те, которые раньше были заботой Гирема.

Мне пришлось судить нарушителей законов ночного мира. Тех, кто оказался преступником среди преступников. И наказание за предательство было одно — смерть. И первый приговор мне пришлось вынести ближникам Аруга.

Я как могла оттягивала этот момент, откладывая сходку. В конце-концов Жерен заявил, что если я не возьму себя в руки и не приму решение, которое давно очевидно для всех, даже для самих сторонников поверженного ночного короля, то сделаю хуже и для себя, и для всех остальных. Власть ночного правителя держится исключительно на его железной воле, твердой руке и неотвратимости наказания в случае неподчинения. Только это и поддерживает относительный порядок в Нижнем городе, делая его безопасным для простых обывателей.

И я была вынуждена приказать убить почти десяток людей. Только за то, что они были друзьями Аруга.

Это подкосило меня окончательно. Я уже давно не могла есть, не было аппетита. А сейчас потеряла и сон. Я возвращалась из Нижнего города под утро, ложилась в постель и несколько часов пялилась в потолок, не в силах даже закрыть глаза. Стоило смежить веки, как передо мной начинали кружиться в бесконечном хороводе лиц тех людей, которых я убила: Аруг, его друзья, та троица, погибшая в подвалах посольства, и даже Арита и Итаной, хотя моей вины в их смерти было меньше всего. И это сводило меня с ума. Временами меня вырубало, но просыпалась я еще более уставшей, чем засыпала.

Я даже приказала убрать из комнаты зеркало, чтобы не смотреть себе в глаза. Будучи наследной принцессой, я знала, что мне придется выносить смертные приговоры. Но даже тогда это пугало меня и заставляло нервничать. И я никогда не предполагала, что мне придется собственноручно воткнуть клинок в человека.

— Ваша светлость, — однажды утром, когда я, измученная бессонницей вышла из спальни, меня встретил хмурый Алис, — так больше не может продолжаться. Я не знаю, что с вами случилось, но ваше душевное состояние очень сильно беспокоит меня. Вы пьете капли для нервных барышень, которые я оставил для вас?

Я кивнула. Соврала. Вместо капель Алиса я пила Тихую Ночь — сбор, который мне оставила Великая Мать. Но даже травы Южной пустоши не помогали справится с бессонницей.

— Очень странно, — наморщил лоб Алис. — Южин утверждает, что с вами все в порядке. Вы абсолютно здоровы. И я не понимаю, почему вы выглядите так, как будто бы находитесь при смерти.

Я пожала плечами.

— Это всего лишь депрессия, — вырвалось у меня невольно.

Но Алис не был бы Алисом, если бы не вцепился в меня, как клещ, выспрашивая у меня все, что я знаю о неизвестной ему болезни. Пришлось напрягать память старой учительницы Елены Анатольевны, чтобы вспомнить.

— А вы знаете, как ее лечить? — Алис смотрел на меня с напряженным вниманием.

— Нет, — мотнула головой, — у меня никогда не было депрессий. Да и сейчас тоже... это просто стресс... нервное перенапряжение, — пояснила я, увидев, как в глазах Алиса вспыхнул интерес. У него на языке крутилось еще пара десятков вопросов, которые он тут же задал мне под предлогом желания помочь мне справиться с проблемой.

Эта беседа так утомила меня, что впервые за все время я никуда не пошла. Вернулась к себе, плюхнулась в кресло и ведь день просидела без движения, бездумно пялясь в потолок и не обращая внимания на периодически появлявшихся в моих покоях близких.

— Елька, — Жерен заявился ко мне ближе к полуночи, — надо поговорить.

Я кивнула на кресло рядом. Говорить не хотелось, но я знала Жерена. Он не отстанет. Он такой же настойчивый, как Алис.

— Елька, — заговорил мой друг после того, как разместился в кресле, предварительно подвинув его вплотную к моей постели, — скажи, Аруг был первый человек, которого ты лишила жизни?

Я хотела кивнуть. Но в память настойчиво выдала образы Ариты, Итаны и тех троих несчастных. И я помотала головой из стороны в сторону.

Жерен понимающе угукнул и задумался. А потом медленно, тщательно подбирая слова спросил:

— А ты уверена в этом? Понимаешь, ко мне пришел Алис и рассказал, что у тебя де-прес-сия, — по слогам выговорил он непривычное слово. — И я понял, что это очень похоже на состояние, которое бывает у молодых наемников после первого заказа... понимаешь, — повторил он, — я видел такое много раз. Убить человека своими руками очень сложно, и не каждый может потом чувствовать себя спокойно. Но ты ведь, не просто, — он запнулся, — тебя, наверное учили...

— Учили, — кивнула я и добавила, — учили судить, но не убивать невиновных.

Жерен нахмурился. Он склонился ко мне близко-близко и прошептал:

— А с чего ты решила, будто Аруг и его приятели не виновны?

— Может и виновны, — пожала я плечами и выпалила, — но никто не судил их за совершенные преступления! Я убила их только потому, что мне нужен был титул. Понимаешь?!

— Понимаю, — кивнул он. Достал из-за пазухи глиняную фляжку, в которых трактирщики продают вино на вынос, открутил пробку, хлебнул и задумчиво взглянул на меня. — А давай проведем суд прямо сейчас. Я буду обвинителем, а ты судьей.

Я пожала плечами. Понятно же, что за Аругом и его приятелями тянется длинный шлейф преступлений... Хотя Жерен прав, возможно, мне это поможет признать, что я не была не права. И может быть мне станет легче нести эту ношу.

— Давай, — кивнула я.

Жерен протянул мне фляжку, словно закрепляя нашу договоренность, и я совершенно машинально и бездумно взяла ее и сделала глоток.

Крепкое хлебное вино опалило горло. Я поперхнулась и закашлялась, на глазах выступили слезы. В груди жгло, но эта обжигающая боль, внезапно притупила другую. Ту, которая терзала меня все эти дни. И я торопливо хлебнула еще, чувствуя, как огонь пробежал по всему телу, разгоняя кровь и заставляя меня пылать, и замер в желудке, свернувшись там приятным теплым клубком. Перед глазами поплыло. Я несколько дней ничего не ела, поэтому опьянела почти мгновенно.

— Давай, — тряхнула я головой, — говори, господин обвинитель! Суд идет!

«Обвинитель» усмехнулся, отобрал у меня флажку и сделал глоток.

— Я обвиняю Аруга и его приятелей в том, что они сожгли дома добропорядочных горожан, это я имею в виду мой и Гирема, — пояснил он, широко улыбаясь, — подпольную мануфактуру другой добропорядочной горожанки и ее же харчевню, в которой подавали самую вкусную еду в Нижнем городе! Еще они устраивали дебоши в трактирах и избивали гостей, оказавшихся там. Громили лавки купцов, которые отказывались платить им дань, заплаченную накануне. Угрожали купцам сжечь их лавки. Убили Смотрящего за то, что тот не перешел на их сторону и отказался повышать плату для своих шмар. Всей компанией изнасиловали невесту нашего парня, потому что не смог достать его по-другому.

Сначала я воспринимала затею Жерена с судом как шутку. И, опьянев от хлебного вина, готова была посмеяться вместе с ним. Но с каждым словом улыбка пропадала с лица друга. И с моего. Все оказалось гораздо серьезнее, чем я могла бы себе представить.

— И это, Елька, только то, что молодые и дерзкие сделали, на том месте откуда ты их скинула. Я даже не говорю о том, что сам Аруг убийца-наемник, отказавшийся от нашего кодекса чести. Он брал заказы на всех: и на немощных стариков, и на детей... Помнишь пару лет назад убили сынишку городского главы? Как раз накануне появления этих молодчиков? Еще тогда ходили слухи, что Аруг со своей компанией приложил руку к этому делу. Мы провели расследование среди своих. Ничего не смогли доказать, но я точно знаю, что это сделал он сам.

Мне стало плохо. В ушах зазвучал голос Аруга, которые угрожал моим детям. И я вспомнила, что ни на секунду не усомнилась в том, что этот мерзавец сделает то, что сказал. Я выхватила у Жерена фляжку с хлебным вином, которую он так и держал в руках, и сделала большой глоток.

Пламя снова пронеслось по мне, но в этот раз оно не обжигало, а успокаивало всколыхнувшуюся ярость.

— Ты прав, Жерен. — кивнула я, чувствуя, как заплетается мой язык, и с трудом выговаривая слова, которые хотела сказать, — я не зря уничтожила эту тварь. Его нельзя жалеть, — я глотнула обжигающую жидкость еще раз, уворачиваясь от руки Жерена, пытавшегося отобрать у меня фляжку. — Мне даже жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Тогда я не переживала бы так сильно. И, вообще, — я нахмурилась и попыталась строго взглянуть на друга, — почему ты мне не сказал про этот древний обычай? Пусть он и не применялся сто лет, но я же должна была знать, что может прийти Глас и потребовать поединка. И, вообще, кто такой этот Глас? И какого он вылез? Хотел меня убить?

Мой друг тяжело вздохнул, вопросы были не такие простые, и он долго думал, что же мне ответить. А я снова сделала глоток хлебного вина. В голое шумело так сильно, что я почти не слышала, что говорил мне Жерен. Запомнила только, что Глас — это правая рука отца Гирема. И Жерен, когда станет старым и не сможет рулить своей бандой, тоже станет Гласом — человеком, который следит за соблюдением неписанного кодекса чести...

Я валялась в кресле, глядя в потолок, который мягко качался, вызывая тошноту. Стены плясали, а углы кривились, закручиваясь то в одну, то у другую сторону. Обстановка расплывалась, превращаясь в темное пятно, в котором ничего невозможно было различить. Я никогда в жизни не напивалась до такого состояния... ну, кроме, пожалуй, того раза, когда бежала из королевского замка по подземным пещерам.

— Жерен, — позвала я приятеля, лицо которого само собой кривилось и строило мне рожи. От этого хотелось смеяться. Но сначала я должна была узнать кое-что другое. То, что всплыло в моей голове и не давало покоя. — А эта девушка... невеста... которую изнасиловали... этот парень ее бросил, да?

Пятно улыбнулось:

— Орег? Нет, не бросил...