ГЛАВА 22

Блять, как же я скучал по ней! Травяной аромат её шампуня и вкус сладких губ просто мозг плавит.

Две гребаные недели не видеть Еву оказалось настоящим испытанием, но я сам обрек себя на страдания.

Как и её! Своего маленького и крошечного птенчика.

— Пусти, Вольтов... — выкобенивается и на секунду выскальзывает из моих объятий. Ловлю под локоть и заталкиваю в первый попавшийся кабинет.

— Что с твоими губами? — оттесняю Еву к преподавательскому столу и упираюсь по обе стороны от нее, блокируя все пути к побегу.

— Не трогай меня, Адам... — уворачивается и вгрызается зубками в нижнюю губу. Кусает до крови, и мелкие капельки крови выступают.

Дьявол!

Раньше этой привычки не было у Майской!

Это моя вина! Своим ублюдским поведением я довел птенчика до нервоза.

— Прошу тебя, не надо... — большим пальцем аккуратно оттягиваю её нижнюю губку. Всю искусанную и опухшую. Склоняюсь и языком зализываю мелкие ранки.

— Прости меня, птенчик, — шепчу, едва дыша. Пока Ева позволяет прикасаться к себе, у меня остается надежда на прощение. Пока разрешает целовать — я живу.

Жестко припечатываю Майскую к своей груди. Остервенело зарываюсь лицом в ее распушенные волосы и жадно дышу, насыщаясь ароматом ее тела.

Ева судорожно вздыхает, вздрагивая под моими напористыми ласками.

Горячими ладонями блуждаю по хрупкому и обиженному телу, наглаживая через тонкую ткань платья.

И Майская почти отзывается! Но я обидел ее слишком сильно.

Расправляю ее волосы, оголяя шею, и покрываю мелкими поцелуями. Задабриваю моё тонко реагирующее тело нежными ласками, которых недостаточно.

Недостаточно для прощения!

Иногда обида и боль слишком велики!

— Ничего не изменится, Адам... — бормочет едва слышно, пронзая насквозь моё сердце.

Да, черт возьми, оно у меня есть! И принадлежит оно только Еве.

— Я сказал тебе правду! — приоткрываю губы и скольжу по её тонкой шейке. Выцеловываю. — Я умею любить только тебя!

— Слишком поздно, Вольтов! — уворачивается от моих губ и полосует холодным взглядом.

— Отказываешься от моих чувств? — выдавливаю ядовитым тоном. Меня переполняют тихий гнев и раздражение.

— Ты поганый, лицемерный мудак! — кричит предательски срывающимся голоском, а я отрывисто дышу, как разъяренный бык.

— Ты предлагаешь мне свои чувства? Что-то похожее на любовь, когда раздавил мое сердце? Серьёзно? — Ева рыдает на моих глазах белугой. Хрустальные слезы катятся по щекам и капают мне на руки.

— Что-то похожее на любовь? — повторяю ранящую фразу, чувствуя, как сердце раскалывается вдребезги. — Моя любовь к тебе настоящая, Ева, — подушечкой пальца касаюсь ее опухших губ.

— Как и моя к тебе, Адам! — моя зеленоглазая девчонка выдерживает короткую паузу и уничтожает меня одним словом:

— Была! — не моргая, выносит мне смертный приговор.

— Не верю! Ты не можешь разлюбить меня вот так просто, — ноги становятся ватными, не держат, и я падаю в преподавательское кресло.

— Я могу сделать тебе прощальный подарок, Вольтов, — слышу издевательские нотки в голосе Евы и возвожу на нее взгляд. — В память о моих погибших чувствах к тебе...

Майская запрыгивает на стол и, высоко задрав ножки, чтобы не заехать мне по морде, устраивается прямо передо мной. Разводит бедра и морщится, явно от дискомфортной боли в паху.

Оскаливаюсь и присвистываю.

— Встань! — приказным тоном оскорбленной девушки.

Припадочно подрываюсь с места, что аж кресло отъезжает к стене, и тяжелым взглядом сверлю невидимую точку на ее прелестном лобке. Ева хмыкает, ложится на стол и снимает трусики, явно не испытывая волнующего ожидания. Нижнее белье швыряет к моим ногам, как вкусную косточку голодному псу.

Меня встряхивает и под насмехающийся взгляд Майской подбираю ее трусики. Подношу к лицу и судорожно вздыхаю аромат своей искусительницы.

Замечаю, как Еву дергает. Мышцы внизу живота непроизвольно сокращаются от волнения.

Майская цепляется за бляшку ремня и дергает меня на себя. Ошалело охаю, но позволяю ей руководить процессом. Приспускает мои брюки вместе с боксерами, выпуская член.

Мягко касается возбужденного органа и вздрагивает, когда я задеваю пальцами ее лоно.