57 глава

Кира

Это моя сестра, точно она. Если и оставались у меня раньше хоть какие-то сомнения, теперь пропали окончательно.

Сейчас, когда нас разделяет всего несколько шагов, на все тысячу процентов понимаю, почему Руслан и вот этот идиот так легко нас перепутали.

Я очень похожа на отца, но ещё больше на бабушку. Мама даже шутила, что Кира Степановна настолько властная особа, что просто не могла допустить, чтобы внучка была похожа на кого-то другого, кроме неё. Вот и включила небесный ксерокс, пошаманила, да и получила меня — свою копию.

Кира такая же. Разве что глаза темнее моих и грудь больше. Даже рост примерно одинаковый. Конечно, если присмотреться, то мы не близнецы: мой нос чуть шире, а губы Киры тоньше, но в общем и целом мы одинаковые.

Сестра, надо же… удивительно. Думать о ней было странно, а видеть своими глазами — поразительно.

Мы обе Киры, обе дочери своего отца, но что ещё в нас общего, кроме половины набора ДНК и внешности? И есть ли что-то вообще?

Мужик, ждавший её, а напавший на меня, странно дёргается в сторону сестры, а она отшатывается. Кажется, она ничего вокруг не замечает, а в глазах настоящий хоровод самых разных эмоций. И она бы наверняка сбежала — я уверена в этом, но что-то мешает.

Страх? Паника? Неверие? Наверняка. Кира сжимает в руке связку ключей так сильно, сжимает в кулаке, будто хочет сок выдавить, что я на расстоянии ощущаю, как острые грани впиваются в её кожу. Уверена, сейчас ей очень больно, только замечает ли она это? Понимает ли, что добровольно калечит саму себя?

Руслан умнее меня не только потому, что взрослее и опытнее. Он просто умный, а ещё мужчина и понимает своего собрата лучше: хватает его за плечо, резко разворачивает к себе и бьёт точно в челюсть.

Молниеносный выпад, бросок — очень точный и очень хищный. Мужик издаёт странный булькающий звук и оседает на пол. Падает кулём прямо Руслану под ноги. Толпа наблюдателей ахает, кажется, восхищённо. Того и гляди, сейчас начнут подбадривать и скандировать речёвки.

— Готов. — Рус морщится, потирает костяшки на руке, а я пугаюсь, что вот только что на наших глазах произошло убийство.

Но Руслан на удивление спокоен. Переступает через свою жертву, уверяет, что он жить точно будет и смотрит на меня вопросительно.

Я удивительным образом понимаю его без слов. Едва заметно киваю: да, я в порядке.

И никто из нас не обращает внимания на разновозгласный отклик толпы соседей. Те толкутся, невольно выстроившись вокруг Киры, заглядывают в квартиру в поисках поводов для сплетен и долгих обсуждений. Чего б не пялиться на нас, когда бесплатное цирковое представление разыгрывается прямо под их любопытными носами? Им только попкорна не хватает да удобных кресел под попами.

Время замирает в узкой прихожей, чтобы вскоре понестись вскачь.

Руслан теряет терпение — меня и саму начинает раздражать это прицельное внимание чужих людей — и матом, очень убедительно и витиевато выпроваживает всех и каждого. Похоже, здесь понимают этот язык лучше остальных.

Толпа соседей редеет, и через пару мгновений их будто корова языком слизывает. Шаркают ногами, хлопают дверьми, переговариваются, но все звуки в итоге стихают.

Остаёмся мы с Русланом, вырубленный мужик и Кира-Виолетта.

Сестра явно в шоке: почти ни на что не реагирует и, кажется, даже не понимает, что вокруг неё происходит. Она смотрит только на пол и что-то тихо-тихо говорит.

И я вдруг думаю: хорошо, что этот человек первой схватил меня. Слишком плохие вещи он говорил, слишком безумным казался.

Пережила бы Кира свидание с ним? У меня есть Руслан, а у неё? Есть у неё хоть кто-то?

Вдруг Кира вскидывает голову, смотрит на нас с Русланом, а на веках дрожат и переливаются слёзы. Мне сложно понять причину этой драмы, которая разыгрывается на наших глазах, но этих двоих связывает явно что-то такое, от чего моя сестра впала в такой ступор.

— Я сошла с ума? — спрашивает, обводя нас с Русланом взглядом, а я нахожу ещё одно отличие между нами: голос.

У Киры он низкий, хрипловатый и бархатистый, грудной. Сексуальный даже.

— Мне так тоже вначале показалось, — говорит Руслан.

Кира всматривается в его лицо, хмурится, будто вспомнить пытается. Не знаю, помнит ли она всех своих клиентов — мне не понять, что творится в чужой голове. Но даже если узнала Руслана, показывать это и, радуясь встрече, прыгать ему на шею точно не собирается.

Она смаргивает слёзы, вытирает лицо тыльной стороной ладони, захлопывает входную дверь и машинальным жестом бросает на полочку ключи. Очень сосредоточенная, серьёзная, в один миг выходит из ступора.

Присаживается на корточки рядом с едва пришедшим в себя мужиком, смотрит на него внимательно, чуть наклонив голову вбок. Их немой диалог длится и длится, а у меня дыхание перекрывает.

— Ты зачем вернулся?

— К тебе вернулся. Не рада?

Он держится за голову, чуть слышно стонет и кое-как поднимается, но на ноги встать не выходит. Так и остаётся сидеть, привалившись спиной к трюмо.

А мне кажется, что вот сейчас прольётся чья-то кровь, столько ненависти витает в комнате. Она осязаемая, плотная, как кусок прогорклого маргарина, концентрированная.

И как подтверждение моих ощущений звонкая пощёчина и слова, наполненные самой чистой яростью:

— Я ненавижу тебя, Симонов. Чтоб ты сдох, тварь. Это всё из-за тебя?! Ты слышишь? Из-за тебя! Всю жизнь мне, урод, поломал. Ненавижу.

Мне кажется, мы тут лишние, но уйти не получается — будто застряли в зрительном зале, а на сцене греческая трагедия.

Руслан смотрит на часы, тяжело вздыхает. Наверняка чувствует себя не в своей тарелке как, собственно, и я. Вся эта затея с визитом сюда — глупая. Но и уйти я не могу.

— Кириш, послушай, — мужчина запускает руку в свои светлые волосы, будто таким образом избегает резких движений. — Я ведь не хотел, так вышло. Виноват перед тобой, но прости. Я без тебя с катушек слетаю, столько глупостей наделал. Но я люблю тебя, слышишь? Люблю. Не могу я без тебя. Столько лет прошло, но не могу. Девушку напугал, всё перепутал. Прости меня.

И ещё кучу глупостей говорит, какими засыпал меня, жарко дыша в шею. Бр-р. Но действительно казался сумасшедшим, голодным каким-то, отчаявшимся.

— Симонов, вали отсюда. Проваливай, я не хочу тебя видеть! Никогда больше не появляйся, иначе убью тебя. Бог свидетель: убью.

Кира закрывает лицо руками и оседает, опираясь спиной на противоположную от Симонова стену. И сквозь преграду и слёзы наружу рвутся слова:

— Уйдите, все уйдите!

Симонов — даже имени его не назвала — как-то очень по-детски жалобно шмыгает носом и, тяжело опираясь на руки, всё-таки встаёт и идёт к двери. Потом оборачивается ко мне и говорит:

— Извините, девушка, пожалуйста. Я не хотел.

Я киваю, и он выходит прочь. А Руслан, безошибочно угадав мои желания, тоже покидает квартиру.

Оставив нас наедине.

Виолетта

Есть вещи, от которых не убежать. Есть события, от которых не скрыться. Как ни прячься, не ныряй в самое пекло, не обзывай себя Виолеттой, далеко не уйти.

В первую очередь от себя самой.

Наверное, я знала, что рано или поздно это случится. Не так уж и спряталась. Но всё равно видеть Олега перед собой — больно. Он, как напоминание, ожившая память. Человек, из-за которого я в этом дерьме и оказалась.

Вдруг мне становится так тошно. От себя, этой квартиры, Олега. От жизни своей дурацкой, поломанной.

А ещё есть девочка, поразительно на меня похожая, носящая такое же имя. Законная дочь моего папаши. Принцесса, которой досталось в этой жизни всё лучшее: хорошая семья, гордость отца, любовь матери. Её жизнь могла бы быть моей, но, увы, вышло как-то иначе.

В детстве перед сном я каждый раз загадывала одно и тоже желание: пусть у меня будет папа. Пусть будет нормальная семья, а не… ну да бог с ним. Я давно уже не вспоминаю о своих глупых фантазиях. И даже появление в моей жизни отца ничего особенно не изменило. Не сумело изменить.

Потому что поздно.

Но он старается, и я позволяю ему играть эту роль.

А ещё он дал мне свою фамилию, и я приняла её не потому, что так сильно хотела её носить или мне нужна была сатисфакция — нет. Мне и отец-то не сильно уже нужен, выросла из глупых розовых мечтаний. Мне просто нужен был шанс порвать с прошлым. И настоящим.

Ещё немного, и я бы скопила нужную сумму и уехала в дальние края, где никто не знал бы ни о моём неуютном детстве, ни о слетевшей с катушек и спившейся матери, ни о том, чем занималась когда-то. Чем занимаюсь сейчас.

Шанс на новую жизнь, возможность прожить её иначе — это всё, что мне нужно от отца. И то немногое, что он смог мне дать. Спасение от себя самой.

Осталось совсем чуть-чуть, но… Олег Симонов — моя школьная любовь и человек, который утопил меня в этом болоте — снова вернулся.

Зачем?

Пусть на хер валит, дерьмо. Мне уже не восемнадцать — та девочка Кира умерла в сыром подвале, где её мучили сутки, вытрахивая душу и гордость. И всё из-за него, пусть он и думает иначе.

Я хочу, чтобы меня все оставили в покое. Пусть убираются к чертям собачьим в свои счастливые сахарные жизни. Нечего им тут делать.

Не могу больше всё это терпеть, видеть никого не хочу. И я веду себя по-детски: закрываюсь от мира ладошками, а слёзы текут и текут по лицу. Ну и пусть, я тоже живой человек, тоже имею право плакать.

Рядом шаги, бормотание, голос Олега. Я ничего не вижу и не слышу, не разбираю слов. Если так просижу до утра, их же не будет? Никого не будет?

Господи, пусть так.

— Уйдите, все уйдите! — выкрикиваю, давясь рыданиями, своей болью.

Как Олег узнал, где я живу? Неужели мать? Она ему сказала? Предательница… я же просила её хранить секрет. Или отец? Он же тоже адрес знает. Может быть, он?

Устала. Чертовски устала.

— Кира… — меня легонько трогают за плечо, а цветочный аромат проникает сквозь все преграды, ломает барьеры.

Эта чистенькая умненькая девочка, которой так гордится наш отец… что она знает обо мне? О жизни моей? И нужны ли ей эти знания? Разве девчушки из карамельных замков должны пачкаться в моей грязи?

— Зачем ты вообще сюда припёрлась? — вырываю из себя вопрос, бросаю прямо в лицо невинной крошке. — Убери руки, не трогай меня. Уходи, малышка. Просто уйди.

У меня совершенно точно истерика, и я задыхаюсь в этом цветочном облаке, тону в отражении своих глаз в чужих глазах на до чёртиков похожем на моё лице. Она смотрит… по-доброму. Кто на меня так смотрел в последний раз? Обычно в чужих взглядах отвращение, похоть, восхищение, страсть, гадливость. У отца — вина. А у неё?

— Не плачь, Кира, — говорит и убирает влажные пряди просоленные слезами пряди с моего лица. — Не надо плакать.

— Ты зачем сюда пришла?

— Увидеться хотела, — пожимает плечами и садится рядышком. Просто увидеться.

Плечом к плечу.

— Могла в зеркало посмотреть.

— В зеркале я. А мне хотелось на тебя посмотреть, поговорить.

— Довольна?

Она кивает, а я перевожу дух. Ощущение, что мешки ворочаю, а не языком.

— Как дела в институте? Сессию сдала? — А я ведь хотела послать её, чтоб бежала без оглядки, мотая сопли на кулак. Я же хотела быть сильной и прогнать её решительно. Не нужна ей такая родственница.

Но вместо этого спрашиваю об учёбе.

— Всё хорошо, — улыбается мягко.

Озираюсь по сторонам, но в коридоре нет никого кроме нас с ней. Словно Олег мне почудился, и мужик тот. Я помню его и одновременно не хочу помнить. Вот бы уметь память стирать и не только себе.

— Откуда об этой квартире узнала? Я ведь отцу запретила о ней тебе рассказывать. Вообще запретила о себе рассказывать.

— Почему? — удивлённо таращится на меня, а я криво усмехаюсь. Эх, девочка, всё-таки мы слишком разные.

— Семейные ужины и рождественские поздравления мне не очень интересны, правда. Да и вряд ли твоей маме нужно такое пятно на ваших биографиях.

Кира вздыхает, а я запрокидываю голову и закрываю глаза, но моя хорошая сестричка снова трогает меня за плечо.

— Может быть, полицию вызвать?

— Зачем?

— Он же проник в твой дом! Может быть, заявление написать, оградить от него?

Смеюсь, но смех больше похож на карканье вороны.

— Я справлюсь. Он не придёт сюда больше. А если и придёт, меня здесь больше не будет.

Кира снова улыбается. Ну что ты скалишься, сахарная девочка?

— Отец мне ничего не говорил, — всё-таки отвечает на мой вопрос, который, казалось, окончательно затерялся. — И не сказал бы, теперь уже знаю точно. Ты же запретила, а он у нас благородный. Но мы случайно тут оказались. Это долгая история.

— У меня есть время.

Я сама себя не понимаю, но послушать интересно.

И сахарная девочка рассказывает о том, как собиралась замуж, а потом старший брат её жениха нас с ней перепутал. И много-много ещё чего. Просто говорит, легко и непринужденно, складывает слова в тягучий текст.

— Чудеса, — выдыхаю, а Кира кивает.

Я часто думала: какая она? Ненавидела, злилась, а потом придумала в ней своё спасение.

Когда очередной клиент трахал меня, называя Виолеттой, я представляла, что настоящая Кира живёт в хрустальном замке и ждёт своего принца. У настоящей Киры счастливая жизнь, институт и нет поводов ненавидеть себя. Нет желания уничтожить саму свою суть, чтобы забыть, в какой гнилой луже она всплыла. К какому миру принадлежит.

Настоящая Кира не знает боли, не ведает горя, не имеет дурных воспоминаний. Её любят, о ней заботятся, она получает пятёрки и ходит на свидания.

Это Виолетта спустилась в Ад, это у Виолетты доступное тело и сгоревшая душа, а Кира читает книжки и надеется на счастье.

И вот теперь эта настоящая Кира сидит на моём полу, рассказывает о предательстве жениха и Руслане, а я…

— Хорошо, что ты пришла, — вырывается из меня, а Кира улыбается. — Я уеду скоро, начну новую жизнь. Хорошо, что свиделись. Хоть я и не стремилась, но получилось хорошо.

— Уедешь?

— Да, крошка. Мне нечего тут делать больше. Но я хочу, чтобы ты мне пообещала кое-что.

Она кивает и ждёт, а я наклоняюсь к её уху и говорю:

— Будь счастливой, хорошо? Обещаешь? Просто счастливой. И плевать на всех, просто будь. Хорошо?

Она кивает, а я снова запрокидываю голову и обещаю уже самой себе:

— И я буду. Наконец-то стану настоящей Кирой.