Глава 14. Арлетт

— Ты должен носить маску!

Кулак отца грохнул по столу с такой силой, что чернильница подскочила, а стоящее в ней гусиное перо упало и заляпало краской документы.

— Кому должен? — усмехнулся Реймон Марцелл, небрежно поправив лацканы нарядного камзола.

— Это все твое глупое самолюбие! — продолжал негодовать седовласый господин, грозно нависая над испорченными рабочими бумагами. — Оно не доведет до добра! Кто-нибудь когда-нибудь пострадает. Жди беды. Я тебе говорю. Вот увидишь.

— Глупости, — Реймон прошел к окну и подставил лицо солнечным лучам. Одна только мысль о том, что придется прятать себя под маской, вызывала у него глубочайший протест.

Как это будет выглядеть со стороны?

Как он это объяснит окружающим?

Чувствовать себя белой вороной и ловить удивленные взгляды вместо восхищенных — нет, увольте.

— Чары летнего духа — глупости? — Отец даже побагровел от негодования. Его дряблые щеки затряслись. Кулаки сжались. Старец приготовился снова ударить по столу, не в силах совладать с гневом. — Ты — дракон. Дракон! Но необычный. Особенный. Тебя поцеловала не только Актум, но и Артрей. Оба духа, летний и зимний, наделили тебя особым даром. Актум подарила зверя. Артрей — мерцание. Эти чары…

— Проклятие, а не дар, — перебил Реймон, поморщившись. — И у меня их нет. Глупости, говорю. Это не мерцание, а всего лишь… — Он ухмыльнулся уголком губ. — Мужской шарм.

Отец сокрушенно тряхнул головой, устав спорить.

— Простое обаяние не действует на женщин таким образом. Верные замужние дамы не бросают своих супругов после разговора с незнакомцем. Благочестивые невинные леди не начинают вешаться мужчине на шею, поймав одну-единственную его улыбку. Ты просто отказываешься признавать очевидное. Тебе нравится, что на балах красавицы соревнуются за твое внимание. Ревность чужих мужей тешит твое тщеславие. О последствиях ты не думаешь!

— О каких последствиях?

Разговор начал раздражать. Отец, несомненно, преувеличивал. За всю историю королевства только трое драконов удостоились поцелуя Артрей. Реймон не мерцал — он был в этом абсолютно уверен.

Но ругаться с родителем…

Старый граф сильно сдал в последнее время. Врачи запретили ему нервничать. Надо было как-то сменить тему, направить разговор в другое, безопасное русло, чтобы отец не волновался.

— Ты не жалеешь, что отошел от дел? — попытался Реймон, но уловка не сработала.

Не так-то просто было заговорить зубы старшему Марцеллу.

— Лорд Гарби бросил жену из-за ее недостойного поведения. Увидев тебя на балу, она словно обезумела.

— Неуравновешенная особа. Это какое-то скрытое душевное расстройство, оно просто обострилось.

— Юная леди Олди расторгла помолвку с женихом. После знакомства с тобой.

— Совпадение.

Реймон не мерцал! Ему не нужно было прятать свою внешность от женщин.

— Милая Арлетт, дочь моего лучшего друга, вторую неделю не ест, не спит, мечтая о тебе.

Реймон хмыкнул. Капризная, избалованная девчонка, каждое лето гостившая с семьей в Блэквуде, ему совершенно не нравилась. Он знал, что отец лелеет мечту женить на ней сына, и всячески этому противился. Да, красавица. Да, волшебница, поцелованная Актум. Да, оборотница с редким зверем. И потомство им пророчили одаренное. Но Реймон не хотел. Слишком уж эта фифа была зациклена на себе и своих желаниях.

— Богатая взбалмошная девица, единственная любимая дочь барона Лагранжа, она привыкла всегда получать желаемое. Не пал я к ее ногам — всё, трагедия. Это не любовь — капризы, задетая гордость. Она как ребенок, который истерит и привлекает к себе внимание, потому что не получил понравившуюся игрушку.

Качая головой, отец тяжело рухнул на стул. Он шумно дышал. Ему не хватало воздуха.

— Сейн обеспокоен. Говорит, дочь чахнет прямо на глазах. Он боится, как бы она что с собой не сотворила, — он потянулся к горлу, чтобы ослабить ворот камзола.

— Это манипуляции, отец. Юные леди обожают устраивать драмы. Скажем, пойду я у нее на поводу, притворюсь влюбленным без памяти — она сразу потеряет ко мне интерес.

— Это если ты не мерцаешь.

— Я не мерцаю!

Реймон смотрел в окно, не замечая, что его собеседник побледнел и схватился за грудь. По лицу старика струился пот.

— Сын, я прошу тебя, — прохрипел отец, — надень маску. Тебе же не придется ходить с ней всю жизнь. Встретишь девушку, которую искренне полюбишь, и чары летнего духа рассеются.

Годами прятать лицо под маской, словно какой-то прокаженный? Этой тряпке на его носу придется придумать объяснение. Ведь начнутся вопросы, недоуменные взгляды, шепотки за спиной. В конце концов он будет вынужден сказать, что его изуродовала болезнь. Унизительно.

— Ничего страшного с твоей Арлетт не случится. Барон Лагранж переживает напрасно. Когда его маленькая эгоистка поймет, что капризами ничего не добьешься…

Утреннюю тишину и речь графа прервал истошный женский крик. Он доносился снаружи, со стороны сада.

Мужчины переглянулись. В этот момент Реймон с тревогой отметил, что отец плохо выглядит. Серый, сгорбленный, держащийся за сердце, весь в испарине.

— Что там стряслось? — пробормотал старик.

Будто в ответ на его слова дверь рабочего кабинета распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся лакей.

— Леди Арлетт, — прошептал слуга с лицом, перекошенным от шока и ужаса. — Она…

* * *

Я долго молчала, переваривая услышанное, затем нежно сжала ладонь Реймона, этим безмолвным жестом словно говоря, что не осуждаю его и он всегда может рассчитывать на мою поддержку.

— Как видишь, я виноват, — любимый переплел наши пальцы. Его взгляд был устремлен в окно, будто граф боялся встречаться со мной глазами. — Мой эгоизм, мое больное самолюбие, дурацкая гордость убили в тот день сразу двоих.

— Твой отец?

Реймон опустил голову.

— Да. Узнав, что Арлетт наложила на себя руки, он слег и больше не поднялся с постели. А потом, через несколько недель, птица Арлетт загадала желание, и Актум ее услышала.

И снова между нами повисло тягостное молчание. Я сильнее сжала ладонь Реймона, а он в ответ сжал мою.

— Я должна тебе кое в чем признаться. В ночь перед пожаром я заглянула под твой платок и… — я не сразу нашла слова, — не почувствовала ничего особенного. То есть я не обезумела от какой-то дикой любви. Не потеряла разум. Ничего во мне не изменилось.

Губы Реймона тронула легкая улыбка. Его лицо посветлело. Он посмотрел на меня тепло и нежно.

— В тот момент ты уже любила меня. Оттого мое мерцание тебя не коснулось.

Он выглядел так, словно это знание грело ему душу.

— Лунет тебя простила, — сказала я, понимая, что даже спустя тридцать лет чувство вины не отпустило Реймона, может, лишь чуть-чуть ослабило свою железную хватку. — Ты был молод, зелен, а сейчас повзрослел и изменился. Не казни себя.

— Лучше ответь, хочешь ли ты наказать свою мачеху. В конце концов, она не только измывалась над тобой все детство и всю юность, не только продала тебя блэквудскому чудовищу, но и обвинила в воровстве. Остались официальные бумаги, в которых она утверждает, что ты ее служанка. Всего лишь служанка. Не падчерица. За лжесвидетельство положен немалый срок. Разумеется, она была в сговоре с Советом и не сама придумала эту схему. Ее подтолкнули. Ей подсказали. Советники использовали ее как марионетку в своей игре. Однако это не отменяет того факта, что леди Дельфина — подлая, беспринципная женщина. Я бы с удовольствием посадил ее за решетку на несколько лет, но не хотел действовать за твоей спиной. Ее судьба в твоих руках, Мэри. Что скажешь?

— Скажу, что ты пытаешься сменить тему.

Реймон спрятал улыбку в высоком воротнике пальто.

— Что касается твоего вопроса, то я не жажду мести. Свое наказание моя мачеха получит и так. Ты сказал, что ее судьба в моих руках, и она это понимает, а значит, ближайший год будет жить в постоянном страхе: а вдруг падчерица решит с ней поквитаться? Зависть, злоба, стыд за свою бедность и пошатнувшееся положение в обществе — поверь, она и на свободе сполна хлебнет горя. Нет нужды топтать упавшего, а она упала.

— Наверное, ты права, Мэри. Ты, как всегда, сама доброта и благородство.

Реймон поцеловал мою руку, и мы покинули карету.

Аккуратная дорожка из гравия тянулась от калитки до ступенек крыльца. В небе неожиданно громыхнуло. Я задрала голову и увидела летящие мне в лицо капли воды.

Дождь.

— Ох, бежим скорее в дом, пока не промокли, — с этими словами я потянула любимого за руку, но мой жених не двинулся с места. — В чем дело? — я обернулась.

Его Сиятельство смотрел на меня пустыми глазами и не шевелился. Он застыл в движении, его рот был приоткрыт, словно Реймон собирался что-то сказать и шагнуть за мной, но в этот момент его выключили, как робота.  За его спиной мистер Олиф замер, так и не успев спуститься с облучка кареты. Одна его нога стояла на земле, а другая — на подножке.

Что за чертовщина?

Меня прошиб ледяной озноб.

— Реймон? Скажи что-нибудь! Что происходит?

А дождь все не лил. Привлеченная неясным шумом, я подняла взгляд к небу: капли воды зависли в воздухе в сантиметре от моего лица.

Время будто остановилось. Все вокруг словно поставили на паузу.

Всё и всех, кроме меня.

— Мария.

Ласковый женский голос, казалось, раздался прямо у меня в голове. Струи застывшего дождя потонули в нежно-голубом сиянии, и в этом сиянии, окутанная холодным, потусторонним светом, проступила фигура в белых одеждах. От нее веяло морозом.

— Мария, ты готова? — спросила женщина, спустившаяся с небес.

Актум. Это была она. Зимний дух. Каким-то непостижимым образом я это знала.

— Готова? К чему?

На мой вопрос не ответили. Мир, поставленный на паузу, начал таять, расплываться перед глазами.

Какое-то время вокруг клубился туман, но не успела я испугаться, и он рассеялся. Из холодной мглы проступили очертания памятника. Круглая рамка утоплена в серый гранит. Внутри моя фотография. Седые волосы, набрякшие мешки под глазами, глубокие складки, оттянувшие вниз уголки губ. Странно и жутко было видеть себя на могильной плите.

Смерть?

Значит, я умерла?

Картинка изменилась. Черная ограда. Самодельная скамейка. Двое мужчин сидят на ней, сгорбивших и низко опустив головы.

О боже! Да это же Игорек со Славиком! Мои сыночки.

Я видела их нечетко, сквозь рваные клочья дыма, словно смотрела в запотевшее стекло, но это были они. С радостью я попыталась броситься им навстречу, но не смогла сдвинуться с места. Я не ощущала собственного тела.

— А я все не находил времени приехать, — прохрипел мой старшенький голосом, в котором стояли слезы. — А теперь бы и рад, да не к кому. Как же так, мама?

Младший кивнул и украдкой вытер глаза.

И снова всколыхнулся вездесущий туман. Мутной пеленой затянул родные фигуры, а потом разорвался, как белое облако, и сквозь узкое окошко показал мне меня, бездыханно лежащую на полу под дверью.

Я узнала свою прихожую, залитую искусственным желтым светом, лестничную клетку, толстяка в черном пуховике. Бесплотным призраком я парила под потолком и наблюдала за тем, что творилось внизу.

— Мария Львовна! Мария Львовна! — мужчина тряс меня за плечо и едва не плакал от ужаса. — Да что же с вами! Не надо, пожалуйста. Не умирайте. Я не хотел.

Толстяк суетливо полез в карман куртки, прижал к уху мобильный телефон и затараторил срывающимся голосом.

— Приезжайте скорее. Женщине плохо. Кажется, инфаркт. Адрес? Сейчас скажу.

«Тем вечером он вернулся домой и долго сидел в темноте, уставившись в одну точку».

Шепот Актум напоминал эхо внутри длинного туннеля. Он был как дуновение ветерка, посылающего рябь по воде. Как дыхание близкой зимы, срывающее листья с деревьев.

«Он этого не забудет. Чувство вины никогда не отпустит этого человека. Пытаясь заглушить муки совести, он совершит множество хороших поступков. Твоя смерть его изменила, Мария. Потрясения меняют людей».

Я собралась спросить про завещание, про вторую семью Ивана, но потом решила, что не желаю ничего знать. Изменял мне муж или нет больше не имело значения. Главное, что я сама прожила свою жизнь достойно, никого не предала и не бросила в трудную минуту.

Туман поглотил лестничную клетку, и в этот раз в его клубах я увидела хрупкую девушку с золотистыми волосами, стоящую на четвереньках. Она мыла пол. Плакала и усердно терла мокрой тряпкой каменную плитку перед собой.

— Шевелись, бездельница!

— Не ленись, корова!

В ее сторону летели оскорбления.

И огрызки яблок.

— Великий зимний дух, — шептала девушка себе под нос и глотала слезы. — Милосердная Актум. Я знаю, иногда ты слышишь мольбы, обращенные к тебе. Помоги! Нет больше сил терпеть. Дай мне другую жизнь. А этих проучи. Пусть найдется тот, кто поставит их на место.

Этой рыдающей бедняжкой, драящей пол, была Мэри Клоди.

— Значит, ты ее услышала? — спросила я у тумана, дышащего холодом. — Конечно. Ты исполняешь желания людей раз в тридцать лет, а с момента трагедии в Блэквуде и желания Лунет как раз прошло тридцать лет.

Я вспомнила свои первые секунды в Ниене. Я стояла на коленях и держала в руках половую тряпку, а Иветта с Клодеттой грызли яблоки и глумились надо мной.

— Это тот день? Да? Ты показала мне тот день, когда поместила мою душу в тело Мэри Клоди. Ты сделала это по ее просьбе. Нашла того, кто поставит ее обидчиц на место.

Туман молчал, и я обратилась к нему опять:

— Что еще ты мне покажешь?

Белая дымка сгустилась и рассеялась. Один кадр сменился другим. В кресле на фоне распахнутого окна сидела незнакомая женщина и с улыбкой гладила большой, круглый живот, обтянутый майкой. Легкие ажурные занавески развевались на ветру. Фигура женщины тонула в солнечном свете. Всем своим видом она излучала безмятежность и безграничную материнскую любовь.

— Выбирай, — прошелестело в голове. — Вернуться и продолжить? Или начать все с нуля?

Я поняла, что предлагает мне Актум.

Вернуться к Реймону и продолжить жить в теле Мэри Клоди.

Или переродиться, начать новую жизнь младенцем.

Эта беременная женщина, полная гармонии и любви, могла стать моей матерью.

— Выбирай.