Глава 6

Несмотря на целый миллион “но” и самую настоящую плеяду безрадостных событий, что пришлось пережить в девяностых всей стране, наше с Орловым детство до поры до времени можно было назвать вполне счастливым. 

Лёшка рос шумным и разговорчивым, отличаясь крайней неусидчивостью на уроках и сверхподвижностью на переменах, вечно попадая в различные передряги, за что не раз получал нагоняй — попеременно — то от классного руководителя, то от родителей. Но так или иначе, его любили все: учителя, одноклассники, многочисленные дворовые друзья, младшие брат и сестра (к началу нашего первого класса детей в семье Орловых уже было трое)... Было в нём что-то такое, что заставляло улыбаться, глядя на очередную Лёхину проказу. Возможно, всё дело в том, что при всей своей импульсивности, он никогда не был злым, и если что-то делал, то делал из чистого любопытства и вполне благородных мотивов.

Я же была спокойной и старательной, предпочитая на переменах тихо отсиживаться в стороне с очередной книжкой, взятой из библиотеки. Относились ко мне примерно так же: есть и есть. Это в средних классах мои акции заметно подросли, когда выяснилось, что у Вознесенской всегда можно списать. А пока… пока я наблюдала со стороны за происходящим, и даже наша первая учительница не уделяла мне особого внимания, ибо я никогда не создавала никаких проблем. Исполнительная, скромная, послушная... Это я сейчас, имея опыт общения с Женей и Тасей, понимаю, что с маленькой мной было явно что-то не то, ибо нормальным детям не свойственно такое поведение, но двадцать пять лет назад мне было вполне комфортно в своём маленьком мирке.

Недостаток общения вполне неплохо компенсировался горячо любящими родителями и… Лёшкой, который продолжал оставаться неотъемлемой частью моей жизни.

В стенах школы мы с ним особо не общались — слишком разные интересы, склонности, потребности… Зато после уроков я получала своего Орлова обратно. Из школы мы неизменно возвращались вместе, поначалу выслушав кучу шуток на тему “тили-тили-тесто”, но со временем все привыкли к нашей странной дружбе и воспринимали её как нечто само собой разумеющееся.

Долгие годы наша квартира была для Алексея Игоревича политическим убежищем. Обычно после уроков ему неизменно надлежало прямой наводкой идти домой и помогать тёте Свете, которая буквально разрывалась между погодками Катькой и Сёмкой, освобождаясь лишь под самый вечер, когда на пороге появлялся усталый и вечно хмурый отец. Время обычно было позднее — особо не погуляешь. И что оставалось делать малолетнему пацану, желающему хоть немного разнообразить своё бытие? Правильно, выходить на лестничную площадку и звонить в дверь напротив.

Мои родители всегда радовались ему, встречая как своего. Папа по-взрослому пожимал тощую мальчишечью ручонку и очень серьёзным тоном интересовался:

— Как дела, Алексей?

Алексей же расправлял свои плечи (из-за своего не по годам высокого роста, он вечно сутулился) и так же официального отвечал:

— Всё идёт по плану, Борис Игнатьевич.

По какому плану — никто из нас не знал, даже сам Орлов, просто цитировавший Егора Летова и его "Гражданскую оборону", долгое время звучавшую из каждого угла.

Мама кормила всех нас ужином, а потом я делала с Лёшкой уроки. Он не был глупым, но и особым прилежанием никогда не отличался. Поэтому львиная часть, скорее всего, просто бездумно списывалась бы у меня, если бы не мой папа, следивший за нами краем глаза и имевший глубокую убеждённость в том, что хорошее образование — залог всему. Поэтому  списывать в открытую Лёшке всё-таки не позволяла совесть, зато у меня появлялась возможность немного поиграть в учителя. В эти моменты я прям расцветала и, как казалось мне самой, блистала. Сейчас смешно, а вот тогда это был мой самый звёздный час.

— Алькатрас, тебе мозги не жмут? — тяжко вздыхал сосед в те моменты, когда я пыталась упросить его решить ещё и задачи со звёздочкой.

— Алёшенька, ну пожалуйста, — ныла в ответ, — ну давай хотя бы парочку? Я тебе всё-всё объясню.

— Ты изверг! — театрально заламывал он руки, но на уговоры неизменно соглашался.

И я с настойчивостью самого настоящего маньяка (не зря же в них хороша принципиальность!) мурыжила его ещё полчаса, пока изнасилованный мною орловский мозг не начинал окончательно сбоить.

Когда к Лёшкиной огромной радости с домашним заданием было покончено, нам разрешалось играть. И вот тут мы оба стопорились, не понимая, чем таким занять себя, чтобы было интересно обоим. К счастью, однажды на помощь пришёл мой папа, открывший нам мир настольных игр. Наверное, не счесть, сколько вечеров было проведено нами за очередной партией в монополию. Орлову нравилась идея зарабатывания денег, меня же больше интересовали стратегии. Отсюда он всегда брал азартом, а я — планированием, отчего счёт победам у обоих был примерно на равных.

И пусть в школе мы почти не общались, всё равно старались держать друг друга на виду, приходя на помощь в самые нужные моменты.

Я всеми силами тянула его на контрольных, а он неизменно заступался за меня всякий раз, когда того требовала ситуация. Не то чтобы меня кто-то особо стремился обидеть, одноклассники, достаточно быстро привыкнув к моим странностям, не особо цеплялись к тихому ребёнку с пристрастиями ботаника. Но порой находились отдельные выдающиеся личности, избиравшие меня в качестве цели для своих нападок. В принципе, я и сама могла бы ответить, сказать что-то по-настоящему обидное мне было не так уж и сложно, но спящий в Орлове гусар свято верил, что Алю трогать нельзя.

Апогеем этого всего явился случай в третьем классе, когда какой-то мальчишка на пару лет старше нас решил отобрать в коридоре мой пенал. Пенал был красивый, с множеством отделов, замочков и секретов, присланный мне в подарок одним из папиных друзей, сумевшим под шумок развала Советского союза иммигрировать в Германию. Многие жили тогда плохо, и пусть полки ломились от предлагаемых товаров, но что толку было в этом, если большинство не могло себе купить элементарного. Поэтому я со своим пеналом, сама того не понимая, бросалась в глаза.

Наш класс возвращался с урока музыки, а я, как всегда, замешкалась, со мной такое случалось — подтормаживать совершенно в житейский ситуациях, как, например, дойти из одного кабинета в другой. Кто знал, какие мысли могут навеять криво выкрашенные стены? Звонок на следующий урок уже прозвенел, поэтому я одна плелась по пустому коридору, когда неизвестно откуда взявшийся старшеклассник вырос на моём пути.

— Что это у тебя? — пробасил неизвестный мне мальчишка, и я с присущей мне наивностью протянула свой пенал, честно добавив:

— Дядя Коля из Берлина прислал.

Мне бы промолчать, но где я, а где социально-адекватное понимание действительности? Тогда многие грезили о загранице, надеясь однажды сбежать от той безнадёги, что творилась вокруг. Поэтому вещь “оттуда” сработала похлеще красной тряпки для быка.

Меня оттолкнули, но заподозрив в самый последний момент неладное, я всё же уцепилась за край пенала.

— Пшла вон, — велел мне парень. — Это теперь моё!

 Я не испугалась, скорее удивилась нелогичности высказывания.

— Как оно может быть твоим, если это моё?

— А вот так, — хмыкнул “злодей”, со всей силой рванув несчастный пенал на себя, из-за чего я по инерции полетела на пол, прямо на колени, больно ударившись о гранитный пол.

Стало обидно. И опять-таки, даже не от боли, а от того, что случившееся просто не вписывалось в картину мира. Папа с мамой всегда меня учили правильному, прививая высшие ценности справедливости и равенства. Телевизора у нас отродясь не было, поэтому о том, что в этом мире возможно ещё и не такое, я догадывалась слабо.

Обиженно выпятив губу, я выдала самое обидное, на что был способен мой детский ум, извращённый тонной прочитанных книг:

— Ты — девиантная личность.

Парень, мало что поняв, но, видимо, догадываясь, что сейчас вряд ли его похвалили, скорее уж только что обложили незнакомым ему матом, насупился и зачем-то двинулся на меня. Сомневаюсь, что он бы рискнул ударить. Хотя правило, что “девочек бить нельзя”, в будущем ещё не раз сыграет со мной злую шутку. Но в тот момент поглощённость старшеклассника непонятной малявкой сыграла на руку… Орлову, которого отправили на мои поиски. Лёха с разгону врезался в парня, который был выше его на добрых полголовы и раза в два шире в плечах.

— Урод! — выругался Лёшка, от которого я до этого, если честно, ничего подобного и не слышала. — Отойди от неё!

Парень, не ожидавший нападения, потерял равновесие и полетел прямо на дверь, расположенную между двумя коридорами. То ли к счастью, то ли к сожалению, сам старшеклассник не пострадал, зато витражное стекло, украшавшее верхнюю часть двери, с чувством бабахнувшей об стену, разлетелось на множество осколков.

На секунду мы втроём замерли, ибо нанести урон школе в то время расценивалось как самая страшная диверсия и каралось если не смертной казнью, то как минимум такой головомойкой, после которой жизнь становилась не мила.

Первым в себя пришёл мальчишка постарше:

— Мрази, только попробуйте про меня рассказать! Я тебя лично урою, понял?! — злобно глянул он на Лёху и тут же поспешил скрыться с места преступления.

Мы же с Орловым, как две тетери, остались стоять на месте, испуганно хлопая глазами.

— Лёш, что же делать? — пропищала я.

— Выгребем как-нибудь, — очень по-взрослому пообещал он. — Нас же двое.

Выгребать оказалось непросто, поскольку на шум пришла не наша учительница, которая, вполне вероятно, ещё могла сопоставить наше поведение, а злобная завуч, с одного взгляда сделавшая свои выводы.

— Ты, малолетняя бестолочь! — схватила она Лёшку за ухо. — Ты хоть представляешь, сколько это сейчас стоит!

Орлов стоически молчал, красный от обиды и напряжения, изогнув голову, чтобы ослабить чужую хватку.

— Пустите его! — потребовала я и… попыталась убрать пухлую руку от своего закадычного друга, что по итогу лишь усугубило ситуацию — кто ж знал, что взрослых трогать нельзя (зато детей — можно!).

В общем, из банального недоразумения ситуация разрослась в самый настоящий скандал с привлечением директора и родителей. Про старшеклассника мы оба молчали, отчего-то поверив тому на слово, что если попытаемся перевести стрелки на него, то последствия не заставят себя ждать. Мы предпочли синхронно промолчать, виновато опустив головы вниз, и выслушивать красноречивые речи завуча на тему, какими же отморозками мы растём.

Мои родители выслушали всё молча, как всегда оставаясь при своём мнении, а вот Лёшкин отец взбеленился на ровном месте, залепив тому подзатыльник прямо в кабинете директора.

— Где я тебе деньги на стекло найду?! — зашипел дядя Игорь на отпрыска, из-за чего Орлов  тут же побледнел, понимая, какая взбучка ждёт его дома. Тётя Света ходила беременная четвёртым ребёнком, а зарплаты уже платили с крайней нерегулярностью. И как легко было догадаться, лишних денег не было ни у кого.

Я смотрела на них со стороны, впервые готовая разреветься из-за вселенской несправедливости, не понимая, как же так. Мой папа тогда прекрасно понял моё состояние, ободряюще проведя пальцами вдоль моего позвоночника, что придало мне немного уверенности. Осмелев, я сделала шаг вперёд, заявив на весь кабинет:

— Это я… стекло разбила. Пеналом. Шла, подкидывала его… и попала в дверь. Лёша позже пришёл.

— Я не… — тут же попытался вмешаться он, но был безапелляционно прерван моим отцом.

— Я думаю, что дети всё поняли, и вопрос на этом можно считать исчерпанным. Новое стекло мы вставим.

Из кабинета я выходила на негнущихся ногах, вся моя смелость куда-то улетучилась, оставив одну нервную дрожь от осознания, что я только что соврала такому количеству человек. Папа следовал за мной, придерживая меня за плечо.

Домой шли без лишних слов. Дядя Игорь хоть и знатно обрадовался, что ему не придётся возмещать школе ущерб, был в принципе недоволен тем, что его выдернули с работы по “пустяку”, и всё время недовольно косился на своего отпрыска. Я же боялась отступить от папы, при этом не решаясь заглянуть ему в глаза. Пусть он и так всё прекрасно понимал, но меня снедало чувство вины.

Уже у самого подъезда Лёшка шепнул мне почти в самое ухо:

— Зачем ты соврала?

— Нас же двое, — пожала я плечом. — Значит, и выгребать будем вместе.