* * *

Неважно, кто начнет, а кто продолжит.

Себя перешагнет, жизнь подытожит.

Взойдет на перевал. Вернёт, отчаясь,

Затасканным словам первоначальность… (с)

Роберт Рождественский. «До твоего прихода».

Ком все ещё мёрзлой весенней земли ударился о крышку гроба, отзываясь в висках погребальным звоном. Марк знал, что он будет преследовать его ещё очень долго.

— Прости меня, мама… — прошептал он непослушными губами чуть слышно и отошёл в сторону. Натянул перчатки, будто этим можно было согреться, хотя знал, что холод, парализующий руки, идёт изнутри него самого.

Мама.

Такое родное, но давно забытое им слово.

Мама…

Единственная на свете. Другой никогда не будет.

Почему он так редко звонил ей? Почему не попытался что-то наладить, а наоборот, отгородился от нее защитной стеной? Почему не поговорил, не попытался понять?

И вот теперь ее больше нет. Больше некого упрекать, некого винить, не на кого злиться. Марк понял, что все эти годы жил, подпитывая каждое свое действие злобой на нее, желанием доказать, чего он стоит, заставить ее пожалеть о принятом решении… Но чего он в итоге добился? Только того, что вот она, мама, лежит в ста метрах от него в ледяной земле, и уже невозможно ни простить ее, ни попросить у нее прощения. Мертвым все равно, а ему теперь предстоит как-то с этим жить.

Ее смерть не просто потрясла его, не просто причинила боль. Она его разрушила до основания. С уходом матери из него словно выкачали весь воздух, высосали все силы, и все, чем он жил до этого дня, стало вдруг бессмысленным и незначительным.

Он никогда уже не сможет поговорить с ней. Никогда не сможет задать вопроса, который мучил его все прошедшие годы. Все чёртовы двадцать восемь лет его жизни.

Поначалу он ещё надеялся, что мама вернётся. Не понимал, что она и Макс навсегда остались в России, далеко от него. Не хотел в это верить. Не хотел в это верить также, как сейчас — в ее смерть.

Когда Макс позвонил ему, Марк испытал призрачную надежду, но она быстро сменилась дурным предчувствием, стиснувшим грудную клетку. Несколько секунд он смотрел на экран телефона, гадая, что могло заставить брата позвонить ему. И не находил никаких причин, кроме самых пугающих.

Когда брал трубку — слышал стук собственного сердца в ушах, а потом, сквозь него — четыре простых слова. Четыре оглушающих удара.

Сознание отказывалось воспринимать то, что он услышал от Макса. Это ошибка. Наверняка какая-то ошибка. Он приедет и сам в этом убедится. Да, ему нужно ехать немедленно. Чтобы удостовериться, что с мамой на самом деле все хорошо…

Но он знал, всем своим мучительно рвущимся сердцем знал — это правда.

На автомате он ответил Максу, что скоро приедет. Представил, как чувствует себя сейчас брат. Наверняка ему гораздо хуже, чем Марку. Ведь это Макс жил с мамой, Макс был с ней рядом, Макс был к ней ближе. И впервые Марк, думая об этом, не испытывал к брату зависти, не ощущал горечи. Только желание оказаться рядом с ним немедленно, обнять крепко и разделить вместе горе. Возможно, Макс и не нуждается во всем этом, но сам Марк нуждался в том, чтобы быть ему необходимым. Хотя бы сейчас.

Взяв себя в руки, он позвонил отцу и деду, и даже через телефонную связь почувствовал, как оцепенел при этом известии Бен. Затем набрал номер тренера, уведомил о том, что будет отсутствовать несколько дней. Безразлично выслушал дежурные соболезнования, коротко поблагодарил и, положив трубку, сел за ноутбук, чтобы заказать билеты. После этого кинул в сумку несколько вещей и поехал в аэропорт. Там ему предстояло несколько часов ждать, когда прилетят из Филадельфии отец и дед, но оставаться дома он не мог. В пустом, огромном пентхаусе он быстро сошёл бы с ума, и извечный гул, царящий в аэропортах, был ему сейчас необходим, как воздух, чтобы чувствовать себя живым.

В самолёте на пути в Россию все молчали. Дед уснул, отец казался глухим ко всему вокруг. Марк остался со своей болью один на один. Как всегда. Всегда один…

Но это не так. Ведь у него есть брат. И смерть матери — женщины, которая разлучила их при жизни — теперь, возможно, то единственное, что способно соединить их вновь.

Ему хотелось сказать Максу так много всего… но при встрече он лишь порывисто обнял его и отстранился прежде, чем тот мог бы его оттолкнуть. Потому что не вынес бы этого в данный момент. Марку мучительно хотелось вцепиться в брата и никуда от себя не отпускать, никогда больше. Хотелось рыдать вместе с ним, смешивая слезы, и тем самым их жизни, воедино снова. Но Марк чувствовал, что нельзя срываться сейчас. Знал, что если позволит себе это — уже не сможет собраться. А ведь другим ничуть не лучше, чем ему самому — он убедился в этом, когда увидел, как рыдает у гроба отец. Марк решил, что должен стать опорой для тех, кто в этом нуждается. Островком спокойствия.

Он держался до самых похорон. Но сейчас, когда гроб опустили в землю, и он кинул прощальную горстку земли, чувствовал, что нуждается в опоре сам. Потому что потерял все свои ориентиры, потерял себя самого.

Промозглый ветер дул прямо в лицо, обжигая кожу своим ледяным дыханием, раздражая воспалённые от бессонницы и невыплаканных слез глаза. Марк поднял воротник пальто и поднес ко рту руки, облаченные в черные перчатки, не способные их согреть. Прикрыл глаза, собираясь с силами и почувствовал, как по ресницам скользнул робкий солнечный луч. И ему вдруг вспомнилась, как наяву, редкая картинка из детства — они с мамой идут по весеннему полю, за одну руку она держит его, а за другую — Макса. А вокруг них, повсюду, первые одуванчики, такие яркие и жизнерадостные. Марк срывает один и подносит к лицу, и весь его нос мгновенно оказывается покрыт жёлтой пыльцой. Макс тут же делает то же самое, а мама смотрит на них и смеётся. «Мои поросята», — говорит она ласково и целует попеременно то одного, то другого. Солнце играет в ее пшеничных волосах, и Марку кажется, что мама — словно какое-то божество, сошедшее с небес, до того она красивая и вся словно светится…

Это был последний раз, когда Марк мог вспомнить ее улыбающейся. Женщина, редких встреч с которой он с таким нетерпением ждал после развода родителей, была совсем не похожа на ту, что он помнил. Она была холодной и чужой, и Марк боялся даже подступиться к ней. Ему казалось, что её подменили, что его настоящая мама где-то прячется, а эта тётя просто очень на нее похожа…

Он впервые задумался о том, что же сделало мать такой? Почему она так переменилась? В той женщине, что они похоронили сегодня, не было ничего общего с мамой из его первых детских воспоминаний. И дело было вовсе не в возрасте.

Как подступиться к Максу с той поры он не знал тоже. Брат казался замкнутым и отстранённым, словно бы незнакомым мальчиком. Марк не понимал, что происходит. Он думал, что они его больше не любят. Что им хорошо и без него.

Марк открыл глаза и обернулся, выцепив взглядом среди немногих присутствующих Макса. Тот стоял, как и Марк, чуть в стороне, спрятав руки в карманы куртки, и выглядел очень одиноким. Не отстранённым и безразличным, каким всегда ему казался, а именно одиноким. Таким же, как и он. Сердце Марка дернулось брату навстречу. Он сделал к нему шаг, но в этот момент Макс отвернулся и пошел к машине.

Как они допустили все это? Как позволили чужим ошибкам разделить их — тех, кто от рождения был неразрывно связан друг с другом?

Он вспомнил, какими они были до развода родителей — не разлей вода. Шагу ступить друг без друга не могли, все делали только вместе. И если ему, Марку, было так больно без брата все эти годы, разве мог Макс не испытывать того же?

Господи, каким же он был идиотом! Что он так тщательно оберегал? Собственную гордость, мнимый покой, сохранность души? И что теперь от этого толку? Вот она, его душа, лежит в руинах, и терять ему больше нечего.

Да, терять больше нечего. А обрести давно утерянное шанс, быть может, у него ещё есть.

Сегодня он наконец скажет Максу то, что следовало сказать ещё много лет назад. И в результате либо воскреснет, либо погибнет окончательно.

Старый деревянный дом совсем не изменился с тех пор, как Марк был в нем в последний раз. В этих стенах время словно застыло, не властное над всем, что здесь находилось.

В комнатах была все та же, порядком обветшавшая, мебель; на стенах — те же обои, где-то в голубой, где-то в розовый цветочек — уже выцветшие и местами отошедшие от стен. На окнах — старые занавески, которые, как он помнил, мама шила сама… И повсюду — запах. Запах пыли, старого дерева… и забвения.

Марк ни за что не поверил бы, что Макс не купил бы маме новый дом, новую мебель и все, что та только ни пожелала бы. Значит, подобная жизнь — ее собственный выбор. Но почему? Что заставило ее запереться в этом старом доме, словно в склепе?

Он обошел ещё несколько комнат, все больше убеждаясь в странности того, что его окружало. На пороге одной из них он замер.

Это была комната Макса. Здесь стояли его награды и кубки, начиная с самых первых. Гордилась ли им мама? Ходила ли на его матчи, переживая за сына? Он никогда не сомневался, что так и было. Никогда — вплоть до этого момента.

Почему все эти вещи — такие важные для маленького мальчика, делающего первые шаги в профессиональном спорте — он знал это по себе — стоят здесь, словно спрятанные от посторонних глаз? Почему она не выставила их в зал, чтобы каждый, кто приходит в дом, видел, чего добился ее младший сын? Видел, как она им гордится?.. Почему, мама?…

Марк обвел комнату взглядом и заметил на тумбочке фотографию. Сердце подпрыгнуло к горлу и встало там тяжёлым комом.

Он узнал это фото. У него хранилось точно такое же.

Желание разрушить все, что разделило его с братом — сейчас, немедленно, раз и навсегда, забилось в крови. Отступили последние страхи, и все потеряло значение, кроме одного — потребности вернуть в свою жизнь того, без кого она никогда не была и не будет цельной.

Марк прошел через зал в кухню и обнаружил там Макса, сидящего за столом, невидящим взглядом уставившегося на что-то перед собой. Этим чем-то, судя по всему, был сканворд, отпечатанный на серой газетной бумаге. Видимо, он остался от мамы.

Глотку сдавило невидимыми клещами. Марк повернулся к холодильнику, пытаясь успокоиться. Открыл его, делая вид, что что-то ищет, а сам сделал тайком несколько глубоких вдохов. Сглотнул комок и извлёк с полки две бутылки абсента. Не чувствуя ног, подошёл к столу и выдавил, как можно непринуждённее:

— Я тут захватил по дороге… может быть, помянем?

Макс поднял на него глаза и кивнул. Марк почувствовал, как напряжение немного отпустило, поставил бутылки на стол, и стал искать в шкафу стаканы, собираясь с мыслями.

— В соседнем, — коротко подсказал Макс.

Марк открыл дверцу соседнего шкафа и извлёк оттуда два старых хрустальных бокала, которые помнил, как и все окружающее, с самого детства. Дом действовал на него так, что он ощущал себя здесь испуганным и неуверенным четырехлетним мальчишкой, которому сказали, что он теперь будет жить отдельно, в Америке, с папой.

Марк сел за стол, разлил абсент по стаканам и придвинул один к Максу. Молча выпили. Когда едкий вкус полыни, обжигая язык и глотку, достиг желудка, с губ вдруг сорвалось то, чего Марк вовсе не собирался говорить:

— Какой она была?..

Макс с удивлением взглянул на брата. Сразу после похорон его накрыло ощущением, что это всё. Все формальности выполнены, и теперь брат с отцом и дедом улетят обратно за тридевять земель. И снова всё будет по-прежнему. Внешне. Только Макс останется здесь и будет каждую минуту гнать от себя мысли о том, что он мог что-то сделать, но не сделал.

Он замялся, как будто хотел уточнить что-то, но промолчал. Перевёл взгляд с Марка на сканворд, лежащий перед ним и заговорил. Тихо и будто бы неуверенно.

— Она была… далёкой. Наверное, как для тебя, так и для меня. И дело совсем не в расстоянии. — Он сделал паузу, растёр ладонью лицо и снова перевёл взгляд на брата.

Он просто обязан был скрыть от Марка то, что узнал совсем недавно. Ту неприглядную правду, которая — Макс знал это — была способна вызвать у брата лишь разочарование, боль и обиду. Хотя, казалось бы, куда уж больше? Но он не желал, чтобы Марк чувствовал по отношению к их матери всё это. Её больше не было. И горстка писем из прошлого, ничего не значащих теперь, не должна была оказывать никакого влияния на их дальнейшую жизнь. Какой бы она ни была — вместе или врозь.

— Я не знаю, как у тебя сложилось с отцом, но у меня с матерью никогда не было тёплых отношений. Если тебя интересует именно то, какой она была — далёкой, замкнутой и живущей в своём мире.

Несколько мгновений Марк смотрел в одну точку на стене, не в силах ни осознать, ни поверить в то, что услышал. "Она была далёкой… Как для тебя, так и для меня." Неужели эта чужая для него женщина, в которой он не узнавал собственной матери, была и с Максом такой же?.. Посторонней. Незнакомой… Да, как ни трудно в это поверить — именно это он только что услышал от брата.

Марк с силой сжал бокал — так, что побелели костяшки пальцев и попытался проглотить вновь сдавивший горло ком. С губ сорвался смешок — нервный, горький, как вкус абсента на его языке.

— У меня не было отца, Макс. Он всегда был где-то… в пекарне, с женщинами, где угодно, но только не со мной. — С трудом выдавив из себя эти слова неровным голосом, Марк сделал глубокий вдох и едва сдержал застрявшее в горле рыдание. Хотелось кричать. Выкричать, вырыдать, выкинуть наружу всю боль, которую породили в нем слова брата. Как же он ошибался, как он не понимал…

— Господи… Макс, ты даже не представляешь, как я завидовал тебе все эти годы… — слова падали, тяжёлые, неподьемные, болезненные. — Я думал, что у тебя есть мать, что она любит тебя… Что ты обладаешь тем, чего никогда у меня не было… А выходит… — не в силах сидеть, Марк вскочил на ноги и отошёл к окну, тяжело опершись на подоконник. — Не могу поверить…

Слушая то, что говорил брат, Макс словно оцепенел. Как будто тоже не мог поверить в услышанное. Он помолчал, когда Марк быстро вскочил с места и отошёл к окну. Прошло несколько секунд, и Макс сделал то, что желал сейчас сделать больше всего — поднялся следом и встал рядом с братом, глядя на унылый полумрачный сад за окном.

— А выходит, что у нас украли почти три десятка лет. Все те годы, когда мы могли быть друг у друга. — Он снова замолчал, но слишком затягивать паузу не стал: — Помнишь, вот ту ёлку на Новый год мы наряжали в последний раз перед тем, как ты уехал? — Он указал на огромную ель, метров пятнадцать высотой. — Возились тогда весь день, какие-то табуретки тащили, чтобы до верха дотянуться. Ты тогда себе руки ободрал. — Он горько усмехнулся, бросив короткий взгляд на брата. — После этого я уже к ней не подходил. Мама особо праздники не любила. В основном меня забирали бабушка с дедом. У них было по-настоящему круто на Новый год. Тебе бы понравилось. Или там тоже было круто на Рождество? — Макс сначала говорил быстро, потом — медленно, подбирая слова. И уточнил наконец: — Я ведь вообще ничего о тебе не знаю. Так — обрывки. Того, что папа Бен пропадал в пекарне и с женщинами — в первую очередь. Я ведь тоже тебе завидовал. И всё, чего сейчас добился, наверное имею вопреки, а не благодаря.

Марк смотрел на ёлку, о которой говорил брат, и непрошенные, непролитые слезы снова застлали глаза. Он помнил это дерево. Помнил, какими счастливыми они были, когда наряжали его. Игрушек было мало… Они вешали на ёлку все, что могли найти — шишки, завёрнутые в фантики из-под конфет кусочки хлеба… Наверно, выглядело все аляповато, но главное — то, что они делали это вместе. Были вместе. И потому были счастливы, несмотря на то, что не обладали тогда тем, что у них есть сейчас. Но все это — деньги, машины, и возможность купить что угодно — похоже, не сделало по-настоящему счастливым ни его, ни Макса. Тоска о тех мальчишках, вместе украшавших ёлку, сдавила грудь.

Но ведь вот он, его брат. Стоит с ним рядом. Говорит с ним. Несмотря на все, что он сделал. И Марк вдруг понял: ещё не поздно. Никогда, пока жив, ничего не поздно.

— У меня тоже были бабушка и дедушка, — заговорил наконец Марк, — они любили меня. Наверно, я неблагодарный ублюдок, если мне этого было мало. — Он повернулся к Максу, не скрывая боли в глазах, да и не в силах был скрыть ее, даже если бы захотел, и продолжил: — А я ведь тоже все делал вопреки. Жил вопреки, играл вопреки… Все хотел доказать тебе и маме, что могу и без вас. Что чего-то стою. Чтобы она пожалела о том, что бросила меня. Чтобы ты завидовал мне… — Сердце билось натужно, отчаянно, надрывно, словно просило прекратить эту пытку, но Марк пошел до конца:

— Знаешь, а у меня ведь ничего нет, Макс. Пентхаус, машины, женщины — все не в счёт. За всю свою жизнь я так и не нашел главного — того, ради чего просто стоило бы жить. И только теперь понимаю, что самым ценным оказалось то, в ненужности чего я пытался убедить себя столько лет… — Марк снова глубоко вздохнул, набираясь сил, как перед прыжком и сказал:

— …Ты. Ты не представляешь, как мне не хватало тебя все это время. — Марк покачал головой, уставившись взглядом в подоконник, — я смотрел все твои матчи, знаешь. Только телевизионная картинка не могла мне заменить тебя настоящего. Не делала меня к тебе ближе, как ни тешь себя подобной иллюзией. — Он замолчал, не в состоянии говорить дальше, хотя сказать хотелось ещё многое, очень, очень многое…

Взгляд Макса из робкого превратился в удивлённый. Снова. Марк говорил такие слова, которые он и сам хотел сказать, просто какой-то страх — быть отвергнутым, что ли? — не давал ему этого сделать. Вновь понять, что он не нужен, что является каким-то чужеродным элементом в том, где должен был занимать своё место, будет ему не по силам.

Но брат говорил, что он нуждался в нём, что интересовался его игрой — тем немногим, что было ему доступно. И это порождало внутри что-то настолько непривычное, но в то же время закономерное, что Макс почувствовал облегчение. Теперь всё могло стать иначе, и в их силах было изменить то, что нужно было изменить уже очень давно.

— Мне тоже тебя не хватало всё это время. Хотя бы для того, чтобы накидать всякой ерунды на нашу ёлку. — Он усмехнулся и растёр шею ладонью. Просто чтобы удержаться и не сделать то, чего ему так хотелось — обнять брата. — Я даже подумывал согласиться на предложение и отправиться покорять Штаты. Но почему-то этого не сделал. Назло, наверное.

Он пожал плечами, раздумывая о том, почему и вправду тогда не уехал из Питера. То, что разделило их когда-то давно, расставило свои акценты в их жизнях. И эту самую стену он сам, Макс Беккер, лишь только укреплял, действуя на противоходе.

— И наверное, мы многое делали назло друг другу. Вынужденно, но делали ведь?

Марк невольно усмехнулся шутке брата о ёлке и скривил губы в болезненной гримасе, когда тот упомянул драфт, на который не поехал.

— А я так ждал тебя тогда… Надеялся, что теперь все будет иначе. Что мы все исправим… Но ты не приехал. — Марк помолчал, не зная, как приступить к самой болезненной теме, но все же сказал: — Да, мы многое делали назло. — Он снова умолк, потом решительно добавил:

— Я сказал тебе назло то, чего не хотел говорить. Чего никогда не сказал бы, если бы не прорвалась безумная ярость, копившаяся во мне годами… Если бы не это мерзкое желание сделать тебе больно… За то, что ты так от меня далек, а я в тебе так нуждался… Мне жаль, Макс, я не могу высказать, насколько мне жаль всего, что я натворил. — Марк перевел дыхание, потом продолжил: — Я был настолько противен сам себе, что даже не находил мужества попросить у тебя прощения. — Он посмотрел на Макса — неуверенно, растерянно. — А сейчас ты стоишь передо мной, и я понимаю — неважно, простишь ты меня или нет. Но я себе не прощу, если так и не сделаю того, что ощущаю самым правильным сейчас. — Марк оттолкнулся от подоконника, помедлил, а потом обнял Макса. Вцепился в него, как утопающий, до боли сжимая и комкая в пальцах ткань рубашки брата. Будто боялся, что тот исчезнет, а он не успеет сказать ему того, что стоило сказать давно.

— Ты прости меня… Прости, пожалуйста. За все дерьмо, что я сделал. За все то хорошее, что сделать не сумел… — голос дрогнул и Марк крепче вцепился в брата. Он не может позволить Максу снова отстраниться от него. Не может потерять то единственное, что имеет значение.

Марк словно был его эхом, а он сам — эхом Марка. То, что говорил брат, чувствовал и хотел сказать и он сам. Только почему-то ему на это не хватало смелости или сил. Макс и сам не мог понять, чего именно. Но теперь, когда Марк вцепился в него, и он инстинктивно ухватился за него тоже, словно исчез барьер, который мешал им обоим сделать то немногое — и одновременно непомерное — что они должны были сделать.

Максу хотелось рыдать, и он совсем этого не стыдился. Потому что снова был мальчишкой четырёх лет, который размазывал по лицу слёзы, цеплялся за брата, уже зная неотвратимую правду о том, что того у него отнимают. Забирают надолго, возможно, навсегда. И не было ничего зазорного в том, чтобы через двадцать восемь лет, когда брат вернулся, вновь позволить себе настолько расчувствоваться.

— И ты меня прости. За всё. И к чёрту то, что было до этого. Теперь всё иначе будет.

Он говорил уверенно, чётко осознавая, что действительно всё переменится. Представляя эти перемены, но тут же отмахиваясь от них — ведь они совсем не могли быть в его фантазиях и вполовину так хороши, как будут на самом деле.

Он всё же отстранился, улыбаясь сквозь выступившие на глаза слёзы. Марк заговорил о том, что возможно, им нужно будет обсудить. Сегодня, сейчас, а может через годы, — но раз тема поднялась, больше нельзя от неё убегать. И, давая выбор брату, кивнул на стол, предлагая вернуться за него. Пусть Марк сам решит, хочет ли он обговаривать то, что случилось на Олимпийских играх. Или это — уже пройденный этап, завершить который можно парой слов. Для него он был таковым. Алиса стала частью прошлого, а теперь в прошлом должно было и оказаться то, что произошло тогда между ними с Марком, став спусковым крючком для копившейся годами ярости и обиды. Потому он просто спросил:

— Ещё абсента? Накидаемся уже вместе хоть раз.

Марк не сумел сдержать рыдания, когда Макс сказал, что теперь все будет иначе. Когда тоже попросил у него прощения, хотя Марку нечего было ему прощать. В этой игре в молчание они были наравне и абсолютные квиты.

С души будто упал огромный камень. Марк дышал тяжело, судорожно глотая воздух, и с каждым вдохом чувствовал, как отступает боль, как на место пугающей пустоты приходит то, чего он был лишён многие годы. Почти забытое чувство близости с братом… Но теперь, когда оно снова заполняло его, Марк узнавал это ощущение. Самое правильное, самое желанное на свете. Он больше не один. Он больше не мальчишка, незнающий как вернуть себе брата, которого у него отняли. Теперь он и сам не позволит ничему и никому разделить их. Никогда.

Но оставалось кое-что ещё, что им следовало обсудить. И Марк хотел покончить с этим прямо сейчас. Оставить здесь, на этой кухне с деревянными стенами, среди букв недоразгаданного матерью сканворда, утопить в абсенте, растворить в пьяных слезах… Он так давно не плакал. С тех пор, как лишился брата. Чем не повод разрыдаться теперь, когда он снова его обрёл?..

Он вернулся за стол следом за Максом и взял одну из бутылок.

— Давай прямо из горла, — сказал Марк и, чокнувшись, каждый из них сделал глоток горького напитка. Но Марк уже не чувствовал вкуса полыни так остро.

— Макс… Я должен сказать. Просто чтобы покончить с этим раз и навсегда. — Марк хмуро уставился на вытканную узорами светлую скатерть, ощущая, как неожиданно начинает ныть сердце. — О той женщине… — он запнулся на миг и повторил с горькой усмешкой:

— О той женщине… которая даже не сказала мне своего имени. Ушла из моего дома молча, а потом я вдруг увидел ее у Стейси… — Картины той ночи проплыли перед глазами, вызывая не столько отвращение, сколько ноющую боль. — Я отдал ее тебе, потому что видел, что она тебе понравилась. Не меньше, чем мне самому… — Губы Марка снова сложились в болезненную усмешку. — Недаром мы близнецы… И вот я швырнул ее тебе, словно использованную вещь, думая, что мне не нужна та, что готова трахаться с двумя, а сам… А сам медленно сходил от этого с ума. И в том, что случилось на Олимпиаде, виноват в первую очередь я. Потому что в ее присутствии просто дурел. Переставал соображать… Это было сильнее меня. Но я себя не оправдываю. Просто не хочу, чтобы на нее ложилась моя вина. — Марк потер переносицу и вздохнул. — Я — твоё уродливое отражение, Макс… Похоже, при рождении мне достались одни пороки. — Марк снова покачал головой с невеселой усмешкой и отпил из бутылки уже тёплый абсент. Говорить о незнакомке было неприятно, но легче, чем все, что он сказал до этого. Потому что теперь Марк знал — Макс принимает его таким, каков он есть.

— Знаешь, я ведь тоже думал о ней именно так. Как о вещи, которую ты мне отдал, — мгновенно отозвался Макс, хотя, видит Бог, хотел поначалу умолчать обо всём и отделаться лишь краткими фразами. Но Алиса стала своего рода катализатором в том, что должно было неизбежно случиться. И они оба замешали её во всё это. Оба — а не один лишь только Марк. — Мало того, она сказала мне примерно то же самое. Сравнила себя с игрушкой, которую не смогли поделить два брата.

Он помолчал, глядя на бутылку в руках. Алкоголь не опьянил, не принёс и лжеэйфории, которой обычно ожидаешь от спиртного. Да этого Макс и не желал. Наверное, и сегодня у них напиться не выйдет. По крайней мере, пока.

— И наверное, она права. Или была права, потому что для меня Алиса в прошлом. Её зовут Алиса, если ты ещё не в курсе. — Макс снова приложился в горлышку бутылки, делая внушительный глоток. Горький привкус напитка показался слишком приторным, потому что на губах осела совсем другая горечь.

Всё ведь могло быть совсем иначе, не встреть Алиса Марка первым. Или если бы они с братом были более близки — всё было бы совсем иначе. Они бы просто не пошли на то, на что решились тогда. Каждый по своей причине.

— И ты зря переживаешь из-за того, что тебе достались только пороки. Хоть это не так, я не стану тебя убеждать в обратном. Девушки любят плохих парней. И наверное, Алиса — не исключение.

Он вздохнул и снова выпил абсента, наконец, чувствуя, как тот начинает обволакивать сознание.

— Хотя, о чём я? Ты нравишься — или нравился — ей совсем по иным причинам. Да и я не знаю, насколько бы мои желания сделать её своей были настолько же острыми, если бы всё началось иначе, — наконец признался Макс. — Одно знаю точно: другого способа сделать всё иначе у меня не будет, да я его и не хочу. Для меня с ней всё в прошлом, Марк.

"Игрушка, которую не смогли поделить два брата…". Да, он не должен был поступать с ней так, не имел на это права. Не имел права оставлять номер Макса, не имел права делать с ней в своём номере то, что сделал, не имел права решать чужую судьбу. Но во всем, что касалось Алисы, Марк словно лишался рассудка и способности себя контролировать.

С каждым последующим словом брата он ощущал, как все сильнее пересыхает горло. Марк отодвинул от себя бутылку, зная, что алкоголь не сможет удовлетворить этой жажды.

Когда Макс договорил, Марк издал хриплый смешок и, осторожно подбирая слова, сказал:

— Вот именно, Макс, о чем ты? Алиса ушла от меня, не сказав своего имени, не оставив возможности ее найти. Разве так поступает женщина, когда ей нравится мужчина? А с тобой у нее было все иначе. Если бы я не влез… — Марк повертел в руках почти допитую бутылку, мысленно перебирая все, что случилось с их первой с Алисой встречи. Ища в этих немногочисленных воспоминаниях подтверждения тому, что говорил Макс. Желая найти. И вместе с тем — страшась этого. Гораздо проще сейчас было похоронить прошлое, чем ворошить его. Проще, но… Но сколько раз уже он делал так, как проще? Проще было молчать о проблемах между ним и Максом, проще было выкинуть Алису из своей жизни, не борясь за нее… К чему привело его все это “проще”? Ни к чему хорошему — определенно.

Погруженный в эти мысли, он медленно заговорил, словно размышлял сам с собой:

— Я думал, что если ей буду нужен именно я — она спросит у тебя мой номер. Но она сделала иной выбор. Ладно, — Марк махнул бутылкой, словно отгонял от себя то, что по-прежнему не мог понять. А сейчас — и не хотел. Сейчас ему было достаточно того, что у него снова есть брат.

Тихие, шаркающие шаги прервали ненадолго воцарившееся молчание. На пороге кухни появился отец — сгорбившийся, постаревший разом на несколько лет, с красными глазами, выглядевшими дико на бледном лице.

Марк и Макс синхронно подняли головы и посмотрели на него. Бен подошёл ближе, придвинул к себе стул и сел между ними.

Чувствуя, что настало время расставить все точки над “i”, Марк задал вопрос, который мучил его уже на протяжении почти тридцати лет:

— Почему? Почему, папа?

Папа. Как давно он не называл его так. Словно за безликим “Бен” можно было скрыть своё разочарование и ожидание родительской любви, в которой он все ещё нуждался. И сейчас, потеряв мать, больше не хотел делать вид, что это не так. Всей своей усталой душой Марк желал лишь одного — снова обрести семью.

Несмотря на то, что он не уточнил, о чем речь, Бен его понял. Он робко, будто стесняясь, коснулся одной рукой руки Марка, другой — Макса. Сжал, то ли желая поддержать, то ли ища поддержки сам.

— Я поступил, как мерзавец, мальчики. Я ведь любил вашу маму… Но любил так жестоко и эгоистично, что принес вас в жертву собственным желаниям. Думал, что если заберу одного из вас — Тамара ко мне вернётся. — Он тяжело вздохнул. — Но этого не случилось. И тогда я пошел вразнос… Пил, выматывал себя на работе, а когда это не помогало — ходил по бабам, чтобы заглушить, затереть десятками других голосов и лиц все воспоминания о ней. — Марк почувствовал, как дрогнули пальцы отца, крепче впиваясь в него. — Но добился только того, что пострадали больше всех те, кто не должен был страдать… Я бесконечно перед вами виноват. Ты жил со мной, Марк, но меня в твоей жизни все равно что не было. Как и в твоей, Макс. А теперь я понимаю, что потерял, да ничего не воротишь… — Бен опустил голову, словно что-то невидимое давило на него, и теперь уже Марк крепче стиснул руку отца, не в силах видеть этих страданий. Не в силах больше злиться за старые ошибки. Что толку? Ничего уже не исправить. Он и сам ошибался столько раз, что не мог судить отца так, как раньше.

— Я все думаю — если бы я не забрал Марка, может, она не стала бы такой…

— Какой?

— Безразличной.

— Это был ее выбор, папа. Только ее.

— Я не заслуживаю прощения…

— Но я тебя прощу. Просто потому, что не хочу, чтобы с тобой вдруг что-то случилось, а между нами остались старые обиды.

«Как это случилось с мамой», — добавил Марк про себя.

Макс молчал. Марк понимал, что ему нечего сказать этому человеку, которого он почти не знал. Также, как Марк не знал матери.

— Ну, если вы закончили разводить сопли, может, выпьем?

В дверях нарисовался дед, держа в каждой руке по две бутылки водки. Видимо, Арнд Беккер решил начать приобщение к русской культуре самым действенным способом.

Пили в основном молча, иногда прерывая безмолвие редкими фразами-воспоминаниями о Тамаре Беккер. Но даже в молчании больше не было напряжённости. Напротив — Марк впервые ощущал подобное умиротворение. Такое, как будто бежал долго, мучительно и непрерывно, уже не надеясь достигнуть финишной ленточки, и вдруг вот она, заветная, наконец-то преодолена.

Зазвонил телефон. Марк автоматически ответил на звонок и замер, услышав:

— Макс, привет. Это Алиса…

Она замолчала, словно ждала чего-то, а Марк посмотрел на телефон, внезапно осознав, что взял не свой.

— Привет, Алиса. Это Марк. — Его голос звучал холодно, когда он продолжил: — Приятно наконец-то познакомиться. Передаю трубку Максу.

Отдав телефон брату, Марк поднялся из-за стола, сделав знак отцу и деду, чтобы вышли из кухни вместе с ним. Когда те устроились у старенького телевизора в зале, Марк пошел в свою спальню, гоня от себя мысли о том, зачем Алиса позвонила Максу и о чем они сейчас говорят. Его это не касалось.

Он не знал, сколько времени просидел в старом кресле, слушая, как начавшийся дождь барабанит по старой крыше, когда раздался звук пришедшего смс. Марк посмотрел на экран и прочёл:

«Посмотри в окно».

Он подошёл к окну и слегка протер запотевшее стекло. То, что он увидел за ним, заставило его улыбнуться. Марк ощутил, как нутро заливает теплота. Гораздо более действенная и сильная, чем та, что способны породить абсент и водка, пусть даже вместе взятые.

Мэдди помахала ему руками в смешных пушистых перчатках, и, стянув одну из них зубами, набрала новое сообщение.

«Может, выйдешь ко мне наконец для получения порции дружеского участия? Или мне дальше мокнуть, пока я не растаю, как снеговик?»

Это мгновенно привело его в чувство. Бедная Мэдди стоит под дождем, пока он тормозит, упиваясь радостью от того, что она здесь. Марк быстро вышел в коридор и направился к уличной двери. Она оказалась приоткрыта.

— Эй! Ты что, куришь? Ты это бросай, Беккер! — До слуха Марка донеслись слова Мэдди, а следом за ними — характерное шипение. Он понял, что рыжая, судя по всему, затушила сигарету вышедшего покурить Макса в луже. Усмехнувшись, Марк отступил в глубину дома. Интуиция подсказывала, что в данный момент он тут лишний.