* * *

— Я слушаю.

Мысленно чертыхнувшись, Макс забрал сотовый из рук брата и услышал в ответ молчание.

Только этого не хватало. Только не сейчас, когда всё только-только начало налаживаться и было хрупким, как подтаявший лёд. Перед глазами стояло выражение лица Марка, когда он передавал ему телефон. За показным равнодушием мелькнуло то, что совсем было непохоже на чувства, которые обычно проявлял брат по отношению к Алисе.

Разобраться бы этим двоим. Теперь уже без него. А он уже перетерпел ту самую острую степень боли, когда словно всё омертвело снаружи, но убийственным пульсом билось внутри. Нет, врал, что перетерпел. Алиса до сих пор была его личным триггером, вот только справляться с ним он уже умел.

— Макс?

— Теперь да.

— Чёрт, я не знала, что Марк рядом.

— Повод есть.

— Потому и звоню.

— Я так и понял.

Странный диалог. Донельзя. Он и не думал, что Алиса решит выразить ему соболезнования, когда — вернее, если — узнает. И теперь выходило, что лучше бы она, узнав о смерти их матери, просто проигнорировала бы эту новость.

— Я не знаю, что стоит говорить в таких случаях. Точнее, знаю, но это всё настолько официально.

— Тогда ничего не говори. Мне достаточно того, что ты позвонила.

— Хорошо. Если что-то нужно…

— Не нужно.

Он почти выкрикнул эти два слова, тут же поморщился от того, как грубо они прозвучали. Вздохнул и сжал пальцами переносицу. Сам не мог понять, какого чувства внутри больше — сожаления, злости, разочарования. Или страха, что теперь Марк снова от него отстранится.

— Извини. Не нужно ничего.

— Я понимаю.

Она замолчала, и Макс молчал тоже. Понимая, что нужно закончить этот никому не нужный разговор, от которого испытывали неудобство оба, но при этом словно бы хватаясь за то, что когда-то ему принадлежало.

— Ты извини, Алиса, я устал сегодня жутко.

Он достал из пачки сигарету и затянулся от зажигалки, несмотря на то, что дождь не способствовал перекурам. Заметил в нескольких метрах от себя девушку за забором, которая направлялась прямо к калитке.

— Я поняла. Это означает «пока»?

— Что-то вроде того.

— Тогда пока.

— Пока, Алиса.

Нажав отбой прежде, чем успел бы передумать и сказать, как он, оказывается, безумно соскучился по её голосу за то время, пока они не общались, Макс спрятал сотовый в карман и невольно улыбнулся, встретив открытый и радостный взгляд рыжей девушки, спешившей прямо к нему.

— Сегодня я без камеры и диктофона. Никаких журналистских расследований! — воскликнула та на чистом, без акцента, английском, заставив Макса прищуриться. Улыбка мгновенно сползла с его лица, а челюсти сжались с такой силой, что зубы скрежетнули друг о друга.

К ним, попировать на их горе, пожаловала какая-то репортёрша, которая не поленилась пролететь через океан, чтобы только вынюхать что-то о женщине, уже лежащей в сырой земле? Злость и ярость стали затапливать Макса, поднимаясь откуда-то из глубины, выкручивая нервы, пока не застлали взгляд, которым он смерил журналистку. Он поднял руку с зажатой в ней сигаретой и глубоко затянулся, безуспешно пытаясь заглушить горьким дымом гнев.

— Ты постригся? — Рыжая смотрела на него, склонив голову, но, заметив Marlboro, воскликнула: — Эй! Ты что, куришь? Ты это бросай, Беккер!

И не успел Макс послать её ко всем чертям, а лучше — ещё дальше — как журналистка забрала у него сигарету и выбросила в ближайшую лужу. С коротким шипением та погасла, что совсем не успокоило Макса. Напротив, ярость стала ледяной, какой бывала только тогда, когда кто-то доводил его до точки.

Подавшись к журналистке, он грубо схватил её за предплечье и шагнул к калитке, понуждая рыжую сделать то же самое.

— Послушай сюда. Ты сейчас выматываешься отсюда на хер и вообще забываешь о том, что на Земле есть Беккеры, поняла?

Он даже не понял, что эти слова произнёс по-русски, но повторять не стал — если репортёрша не была полной идиоткой, по его тону поняла если не всё, то основную часть как минимум.

— Эй! Отпусти меня. Больно!

В её голосе действительно послышались жалобные нотки, и Макс понял, что переусердствовал. Впрочем, ему было на это решительно наплевать.

— Я приехала к Марку, пусти!

— Дошло наконец?

Нет, всё же на русском звучало гораздо более доходчиво, даром, что рыжая могла его и не знать. Но на это Максу тоже было насрать.

— Да отпусти же! Мне вправду больно.

Репортёрша попыталась высвободиться и прошмыгнуть мимо — к дому, что выбесило Макса окончательно. Так и не выпуская её руки, которую сжал ещё сильнее, он впечатал рыжую спиной в кирпичный столб забора и навис сверху. Всего мгновение всматривался в её лицо. Она была красивая — даже чересчур. И в расширившихся зрачках глаз, которые смотрели на него снизу-вверх, Макс видел своё отражение. И что-то ещё, чему не мог дать чёткого названия. Страх? Возможно, хотя, скорее это было непонимание, смешанное с обидой за несправедливо причинённую боль.

— Я обычно два раза не повторяю, — размеренно, тихо и даже спокойно проговорил Макс, всё же переходя на английский.

Скользнув взглядом по лицу девицы, остановился на приоткрытых губах, с которых срывалось частое дыхание. Интересно, что связывало её с Марком? Она была одной из? Хотя, какое ему до этого дело? Ни это, ни бабы Марка его вообще не должны заботить. Важно лишь то, что всяким журналистам здесь не место. Только не сейчас, когда речь идёт о слишком личном.

— Но для тебя сделаю исключение. Я хочу, чтобы ты свалила отсюда куда подальше. И чтобы я тебя больше здесь не видел. Марк сейчас очень занят. У Марка умерла мама и ему не до вездесущих ищеек, вроде тебя. Мы не даём интервью. Не приглашаем за поминальный стол. Мы вообще не общаемся с репортёрами. Возможно, для тебя я бы сделал исключение, но я больше не донашиваю за братом вещи.

Искривив губы в улыбке, которая наверняка больше походила на оскал, Макс вытолкал рыжую за забор и, отпихнув журналистку от себя, закрыл калитку на замок. Нет, он никогда не трогал женщин. Не переступил это правило и сейчас. Потому что в любом другом случае от рыжей не осталось бы живого места.

— Вы что, в детстве не наигрались?! — Мэдди почти кричала в трубку, чтобы перебить шум проезжавших мимо машин, не замечая того, что голос Марка на другом конце звучит как-то странно.

— Ты о чем?

— О том, что меня встретил твой брат!

— А.

— А? И это все, что ты можешь мне сказать?

Молчание.

— Мэдди, извини…

— Слушай, Беккер, я все понимаю. Может, я не вовремя и некстати, но так и сказал бы. К чему этот розыгрыш?

— А что случилось?

— Случилось то, что завтра с утра на мне будет парочка красочных синяков, — саркастически отозвалась Мэдди.

— Что?

— Марк, ты что, пьян?

— Нет. То есть, немного…

— Понятно, я тут не к месту. Извини. Думала, что тебе будет одиноко и хреново после того, что случилось в Сочи, но, видимо, ошиблась. Дура.

— Это не так, Мэдди. Ты чудо.

— Ещё какое! В мокрых перьях.

— Черт! Где ты сейчас?

Маделин огляделась по сторонам, но не увидела ничего примечательного, кроме ряда однообразных домов. Улица, на которую она вышла, уходила далеко вдаль и казалась бесконечной. Настоящий русский размах.

— Не знаю, — сказала она растерянно.

— Как не знаешь? Ты что, ушла далеко от дома?

— Да, я так разозлилась, что сама не заметила, как и куда иду…

— Господи, Мэдди… — в тоне Марка послышалось беспокойство.

— Да не парься. Поймаю такси.

— Неприятности ты поймаешь, а не такси! Опиши мне, что ты видишь.

— Дома.

— И все?

— Много домов. Так лучше?

Ругательство, раздавшееся в трубке в ответ, было отборным, как молоко в Индиане и таким же непостижимым, как русская душа.

— У тебя есть интернет?

— Предлагаешь спросить: «Окей, Гугл, в какой я жопе?» — съехидничала Мэдди.

— Почти. Включи геолокацию.

— Господи, точно!

Она совсем забыла, что закачала в телефон оффлайн карты. Понять бы ещё, что там написано… Открыв приложение, Мэдди выдохнула с облегчением, обнаружив, что названия улиц оказались продублированы на английском.

— Проспект Энгельса, 107, — она произнесла немецкую фамилию очень мягко, чуть растягивая гласные.

Марк хмыкнул.

— Никогда не думал, что фамилия одного из основоположников марксизма может звучать так сексуально. Жди там, я скоро.

— Марк…

— Жди, — повторил он и отключился.

Что-то не давало Марку покоя. Разрозненные картинки, мельтешащие в его голове, чуть затуманенной алкоголем, но по-прежнему способной мыслить, никак не складывались в единый пазл.

«Она была далёкой…»

Да. Это было самое подходящее слово для описания матери после развода. Но Марк не мог даже представить раньше, что и для Макса она была такой же. Оставался лишь один вопрос — почему?

Ожидая Мэдди, он продолжал думать об этом. Его блуждающий взгляд упёрся в дверь маминой комнаты. Дверь, за которой могли быть ответы на его вопросы.

Подойдя ближе, Марк заколебался. Оглянулся в сторону коридора и прислушался, но Мэдди по-прежнему не было. Он взялся за ручку двери и чуть помедлил, прежде чем войти, словно был не уверен до конца, действительно ли хочет знать то, что могло его ожидать. Помотав головой, решительно толкнул дверь и оказался там, где присутствие матери чувствовалось особенно сильно.

Ее вещи — небрежно брошенная на спинку стула шаль и халат на кровати; ее духи, слабо ощущавшиеся в воздухе; ее ручка, лежащая на столе рядом с пачкой писем… на всем, что здесь было, лежал отпечаток Тамары Беккер.

Словно наяву Марк представил, как мама сидит за столом и пишет. Как расслабленно устроилась в кресле, со сканвордом, в этом потрёпанном зелёном халате…

Но на самом деле ее здесь не было. Остались только воспоминания. Воспоминания, которых у него было ничтожно мало. И сейчас он желал уловить хотя бы их тень.

Он провел рукой по шерстяной шали на стуле, словно надеялся ощутить материнское тепло, которое та хранила. Или её запах. Взгляд Марка лишь мельком скользнул по пачке писем, проследовав по лакированной поверхности стола дальше, но тут же снова вернулся к конвертам. Глаз зацепило имя адресата. Незнакомое мужское имя.

Несколько секунд он, нахмурившись, смотрел на верхний конверт, не решаясь к нему притронуться. Но зародившееся в душе подозрение заставило протянуть руку к письму.

Конверт был вскрыт.

Марк вынул письмо и пробежал его глазами. Ощутил, как от сердца отхлынула кровь, и по венам заструилась ледяная жижа.

Именно в этот момент позвонила Мэдди. Марк ответил на звонок, даже не в состоянии удивиться тому, что она звонит, когда должна быть в доме. Он с трудом понимал, что она говорит, и ронял свои реплики почти невпопад. Он был не в силах отвести глаз от строчек, колющих, как кинжалы.

Он получил свои чертовы ответы, а вместе с ними — и новую порцию боли, хотя казалось, что сильнее ударить уже невозможно, но нет — он ошибался. Вот оно, его надрывное крещендо. Разрывает, оглушает, убивает. Ему было больно так, что ломило грудь. И больно было главным образом вовсе не за себя.

Закончив разговор, он аккуратно вложил письмо обратно в конверт и вскинул голову, только теперь заметив, что уже не один. В дверях застыл Макс.

— Ты знал, — Марк не спрашивал, не обвинял, просто утверждал то, что и так было ему очевидно.

Макс ничего не ответил, да этого и не требовалось.

Возникшая тишина было такой абсолютной, что Марк слышал, как тикают старые часы на столе и как храпит в зале дед.

— Знаешь, а мне даже стало легче… отчасти, — сказал Марк. — Во всяком случае, теперь я понимаю, почему все было так… так, как было. — Он немного помолчал. — Лишь с одним я не могу примириться — с тем, как она поступила с тобой. — Марк поморщился, чувствуя, как горечь подбирается к горлу. — Лучше не буду больше ничего говорить, иначе потом об этом пожалею. — Он пошел к двери, прошел мимо Макса, потом оглянулся, чувствуя необходимость объяснить, куда идёт.

— Я скоро вернусь. Только отвезу в отель одну неугомонную задницу.

— Мэдди!

Он заметил ее у обочины. Она металась от фонаря к мусорному баку и обратно, не в силах стоять на месте от обуревающих ее то ли гнева, то ли нетерпения. А может, просто замёрзла. Как бы там ни было, это была его вина. Ещё одна. Способен ли он вообще приносить что-то хорошее?

Когда он окликнул ее, Мэдди прищурилась, оглядывая машину и водителя, потом подошла и быстро нырнула на пассажирское сиденье, со вздохом откинувшись на спинку кресла. От нее пахнуло вечерней прохладой, дождем и чем-то фруктовым. Марк готов был поклясться, что это что-то — ее любимый жевательный мармелад.

Какое-то время они просидели молча, пока Маделин не нарушила тишину первой.

— Рено? — Она выгнула бровь, уставившись на руль машины, украшенный логотипом в виде ромба. — Великий Марк Беккер сел за руль какой-то Рено?

— Не издевайся. На стойке проката в аэропорту мне было не до привередливого выбора.

— Извини, — голос Мэдди непривычно смягчился. — Мало того, что я явилась без приглашения, так ещё и несу какую-то ерунду. Прости меня. — Она сняла одну из своих пушистых разноцветных перчаток и протянула ему руку. Марк, судорожно сжимавший руль всю дорогу, наконец расцепил пальцы и пожал ее ладонь.

— Нет, Мэдди, я рад, что ты здесь. Правда. — Он взглянул на нее искоса, отмечая, какая она сейчас красивая, с растрепавшимися рыжими локонами, горящими щеками и добрыми зелёными глазами. Как просто в нее можно было бы влюбиться… Он мотнул головой, возвращая мысли к более насущным вопросам и добавил:

— Извини, я так и не понял, что произошло. Почему ты ушла?

— Ты что, не слушал меня? Меня выставил твой брат. Кстати, ты уверен, что вы с ним в ссоре?

Марк покачал головой.

— Нет. Уже нет. Сегодня мы нашли в себе силы поговорить и все выяснить.

— Ага. Ну тогда все понятно.

— Что понятно?

— То, как он накинулся на меня. Защищал тебя, как львица своего детёныша, — Мэдди усмехнулась.

— Вот как? — Марк приподнял брови. — А можно поподробнее? Никто ещё такого для меня не делал, поэтому я жажду узнать все в малейших деталях.

Маделин пожала плечами:

— Да не о чем особо рассказывать. Он дал мне доходчивого пинка, вот и все. Это вполне могло бы произвести на меня впечатление, если бы я к такому давно не привыкла. Издержки профессии, знаешь.

Она говорила все это нарочито лёгким тоном, но Марк уловил в ее глазах след пережитой обиды.

— Мэдди, прости. Не думал, что так получится. Просто для нас всех сейчас очень тяжёлый период…

— Да я понимаю, — отмахнулась она. — Нет, правда, понимаю. Он принял меня за ищейку, желающую попировать на вашем горе. Я сама виновата.

— Вот оно что. И как он понял, что ты журналистка?

— Неудачно пошутила, приняв его за тебя. А вот почему ты устроил все это, а? — Мэдди выжидающе сложила руки на груди и вопросительно вздёрнула бровь.

— Не знаю. Наверно, ты права, в детстве не наигрался. — Марк посмотрел на нее виновато и, сделав глубокий вдох, сказал:

— Куда тебя отвезти? Где ты остановилась?

— Пока нигде. Я поехала из аэропорта прямо к тебе.

— А откуда ты взяла адрес? Впрочем, не отвечай. Лепьер, конечно же. Я оставлял ему на всякий случай.

— Угу.

— Но где тогда твои вещи? — Марк недоуменно нахмурился.

— Все со мной, — Мэдди показала на небольшой рюкзачок, лежащий у нее на коленях.

— И это все?

— Ну да.

— Мэдди, ты уникальная женщина.

— Видимо, именно поэтому нормальные мужчины от меня и шарахаются, — вздохнула она.

— Уверен, все не так плохо, как ты описываешь.

— Конечно, все ещё хуже. Я просто не упоминала тех придурков, с которыми имела несчастье встречаться.

— И много их было?

— Ревнуешь?

— Собираю статистику.

— Лучше за своей последи. Ты в курсе, что мы продули вчерашний матч?

— Что, хреново сыграли?

— Не знаю, не видела. Но счёт так себе. 4–2.

— Ртуть прозевал четыре шайбы???

— Надо же, как ты сразу оживился.

— Ещё бы! Давно такого не бывало.

— Сказывается отсутствие капитана. Наверно, никто в раздевалке даже не орал. Да так авторитетно никто и не умеет.

— Ну вот, ты снова издеваешься.

— Ничуть. Ты нужен им, Марк. — Мэдди сжала его плечо, вынуждая снова взглянуть на себя. — Мне очень жаль твою маму. Не знаю, что добавить… просто скорблю вместе с тобой.

— Спасибо. — Марк накрыл ее руку своей. — Это неоценимо. — Он немного помолчал, потом добавил:

— Сегодня был очень тяжёлый день, поэтому я отвезу тебя сейчас в ближайший отель, а поговорим обо всем завтра, хорошо? Ты уже взяла обратный билет в Сан-Франциско?

— Ещё нет.

— Окей, я позабочусь об этом. — Вернув руки на руль, Марк нажал педаль газа, и с тихим шелестом шин машина тронулась с места.