14.2

Декан Вуйчик давно ушел, а я все никак не могла прийти в себя и поверить в то, что это происходит на самом деле. Я переживала за Ратко Милича, боялась, чем может для него аукнуться взрыв в лаборатории… но в самом нелепом сне, в виде самого идиотского предположения мне не могло бы прийти в голову, что в инциденте обвинят меня.

Зачем вообще декан явился? Чтобы лично сообщить мне о грозящем отстранении? Так ведь еще не могло быть ничего решено. Если расследования как такового не было, мои представители еще даже не прибыли… о какой компенсации вообще может идти речь?!

В самом деле, звучит на редкость бредово.

Признаться, очутившись в родной и знакомой по первой жизни академической среде, я нередко забывала о том, что сейчас, в этом времени я ничего еще, по сути, не добилась, и окружающие видят меня вовсе не знаменитой ученой, а… девчонкой, чудом занявшей свое место. Состоявшейся ученой, уважаемому преподавателю таких обвинений просто не могли бы предъявить. Или, по крайней мере, тщательно бы все предварительно расследовали. Но сейчас… я преподаватель без году неделю, сама еще фактически не вышла из студенческого возраста. И никакого веса и авторитета в научных и академических кругах у меня попросту еще нет. Его только предстоит заработать. Все, что у меня есть, – разве что известная фамилия. Впрочем, в глазах многих как раз она – свидетельство того, что я – избалованная “принцесса”, от которой можно ожидать чего угодно.

И все равно это выглядит странно. Ведь непосредственно практическими экспериментами занимался Ратко. Обвинить его без доказательств было бы тоже преждевременно и опрометчиво – но, по крайней мере, более логично и очевидно. А еще мне всегда казалось, что кэр Вуйчик искренне благоволит ко мне и гордится моими успехами.

Если только…

Компенсация.

Что будет, если виновным в обрушении крыши корпуса признают безродного студента, с которого попросту нечего взять? Или если сочтут произошедшее несчастным случаем?

Факультет теории магии всегда финансировался по остаточному принципу. Конечно, сейчас необходимость ремонта корпуса очевидна, и все-таки… ремонт на средства казны, вероятно, затянется надолго. И экономить придется на всем, чем только возможно. А факультету тем временем – ютиться где придется или кочевать по корпусам, подстраиваясь под чужое расписание. И это не говоря уже о пропавших реактивах, лабораторном оборудовании и прочих учебных материалах. Выбивать на них средства придется с боем.

А вот если взрыв устроила по недосмотру или по глупости кэри Петреска Морриш… тогда богатая семья Морришей, конечно, сделает все, чтобы избежать официального судебного разбирательства. Оплатит ремонт (а то и строительство нового корпуса!), компенсирует ущерб – а может быть, даже моральные страдания перепуганных преподавателей.

А что до карьеры означенной кэри Морриш – так ведь кэри попросту неприлично юна. Позанимается годик-другой своими проектами в частной лаборатории, а там можно и вернуться к официальной работе – кто вспомнит ошибки юности?

А может, кэри и вовсе со временем пожелает выйти замуж и оставить научную работу – кто знает? Девушки в этом возрасте так ветрены.

Пожалуй… как бы хорошо ни относился ко мне декан Вуйчик и какой бы перспективной ни считал, факультет для него куда важнее. А если исходить из блага факультета, то… увы. Повесить все на меня – лучший выход.

А еще у декана есть, пожалуй, и собственный интерес. Как мой научный руководитель он лично согласовывал план исследования и отчасти несет за него ответственность. Если “что-то пошло не так”, пусть и по недосмотру или халатности, в ходе утвержденных им экспериментов, к его компетентности тоже появятся вопросы. Это я – как и он! – знаю, что даже при неверной дозировке, нарушенной технологии или перепутанных реактивах ничего подобного произойти не могло. В конце концов, перепутать что-то можно только с другими ингредиентами, которые есть в лаборатории в открытом доступе.

А значит… значит, в интересах кэра Вуйчика – чтобы все считали, что я сознательно проводила не согласованные ни с кем и не внесенные в план исследования опыты, да еще привлекла к этому студента.

Может быть, некрасиво с моей стороны настолько плохо думать о том, кто всегда меня поддерживал. Но своя карьера для него наверняка значит куда больше, чем моя. А угрызения совести не так уж сложно успокоить.

Но если будет проведено серьезное расследование, вряд ли меня удастся в чем-то обвинить. Пожалуй, единственный способ это сделать – это убедить меня саму, что так будет лучше, что именно я виновата или что свою невиновность мне все равно не доказать, что мне самой проще со всем согласиться и замять дело, не слишком в нем копаясь.

Вот за этим декан и приходил, поспешив успеть до прибытия моих представителей. Правда, не особенно успешно справился с задачей – но тут уж вряд ли стоит его винить, все же едва ли у него в таких делах большой опыт. Бедолаге, надо думать, самому не по себе.

Убеждать человека в том, что ему стоит самостоятельно закопаться за свой же счет, вообще непросто. Да и для меня речь идет далеко не только о моей карьере. Шансов у него не было.

Поэтому, когда дверь снова без стука распахнулась, я успела составить мысленный план действий – нужно только выйти из целительского корпуса и…

– Доченька! – мама буквально ворвалась в палату первой и едва не задушила меня в объятиях, окутав заодно родным ароматом своих духов с нотками пряностей и свежей выпечки.

– Мам! Мам, все хорошо, я в порядке! – родительницу я, конечно, расцеловала с удовольствием и даже позволила себя ощупать и осмотреть, насколько это возможно, не выковыривая “больную” из-под одеяла.

Но поговорить больше всего хотелось не с мамой.

Папа ободряюще улыбнулся из-за ее плеча.

А вошедший последним кэр Любек Потапчик аккуратно прикрыл за собой дверь, нежно прижимая к груди папку с какими-то бумагами.

Кажется, без этой папки я нашего семейного адвоката не видела никогда. Невысокого роста, светловолосый и сравнительно молодой – а на вид казался еще моложе из-за вечной застенчивой улыбки – пожалуй, с первого взгляда он и сам мог бы сойти за студента. Этакого отличника в очках и всегда безупречном костюме. Правда, присмотревшись, можно было заметить морщинки в уголках глаз и даже намечающуюся на макушке лысину. И очень немногие догадывались, что за этой застенчивой улыбкой прячутся по-настоящему акульи зубы блистательного юриста. Другого папа не нанял бы.

– Ясного дня, кэри Петра, – негромко поздоровался он. – Я тут набросал кое-какие варианты… у меня только один главный вопрос: мы намерены замять дело или драться?

– Ясного дня, кэр Потапчик, – светски кивнула я. – Разумеется, драться!

Папа снова чуть приподнял уголки губ и обернулся к адвокату.

– Я же говорил. Можно было и не спрашивать!