Глава пятнадцатая

Неизбежный визит следователя – малоприметного человека неопределенного возраста и абсолютно незапоминающейся, усредненной какой-то внешности – оставил не самые приятные впечатления. По счастью, кэр Потапчик при этом разговоре присутствовал и пресекал порой не слишком вежливые вопросы. Похоже, меня в самом деле хотят выставить виноватой… а я упрямлюсь и заставляю отвлекаться от дел занятого человека.

К счастью, все равно или поздно заканчивается – и в конце концов я наконец осталась в своей палате одна. Целители готовы были отпустить меня хоть сейчас – но с условием, что в ближайшие сутки я буду под присмотром, а ехать к родителям я отказалась.

Из головы не выходила давняя семейная история Вежецких.

Что я знаю о семье бывшего мужа? На самом деле совсем немногое. И все-таки – возможно, подсказку удастся отыскать именно в собственных воспоминаниях? Я дважды становилась частью этой семьи.

И если это так, то искать ее надо в той части воспоминаний, к которой я даже мысленно все это время старалась не возвращаться – во второй моей жизни.

Вторая смерть, вторая гибель всего – это чудовищно, но… в каком-то смысле она меня освободила. Сняла тот непомерный груз вины, под которым я практически себя уничтожила. Я снова стала… собой. Настоящей. Там, во второй жизни, я будто была кем-то другим. Бледной тенью, живущей чужую жизнь. Такой, как… как Марьяна Вежецкая.

Мысль заставила нахмуриться. Занятно. Марьяна, судя по папиному рассказу, была несчастна в браке с нелюбимым человеком. Вдобавок отец Марека – властный и суровый человек. Ничего удивительного, что его жена боялась лишний раз сказать слово.

А я? Я ведь никогда такой не была. И с Мареком мы любили друг друга… любили ведь? Но разве любовь не должна давать силы, чтобы жить, – а не отнимать их? Почему же всю вторую жизнь я только глубже и глубже погружалась в беспросветное чувство вины перед всеми и вся? Мог ли вообще человек, который знает и любит меня, одобрить решение уйти из науки, которой я бредила с детства, и запереться в доме? Папа, к примеру, пытался меня отговаривать…

Я судорожно вздохнула, прикрыв глаза. Надо просто представить, что все это происходило не со мной. Я плохо разбираюсь в людях и их мотивах. Зато я умею анализировать и сопоставлять. Это просто задача, в которой нужно найти ответы.

Я потянулась к стопке бумаг, оставленных адвокатом на тумбочке у кровати. Прекрасно. На оборотах полно свободного места. Надо упорядочить свои мысли. Вот и карандаш.

Итак… во второй жизни я оказалась в том же самом моменте второго знакомства с Мареком. Эмоции тогда… зашкаливали. Я только что погибла, осознала свое возвращение, поняла, что все живы… Он меня не узнал, а я кинулась ему на шею. Назвала свое имя, напомнила о детстве. Вышла из аудитории вместе с ним, непрерывно что-то говорила, не осознавая до конца, что именно.

Папку с планом исследований оставила на подоконнике и нашла после в деканате. Пометка на полях: выяснить, кто мог находиться в корпусе. Сузить круг.

Марека тогда мой напор, кажется, напугал – он едва не сбежал от меня.

Кого мы встречали тогда в коридоре? Декана Вуйчика – с ним я едва поздоровалась, в деканат зашла позже. Группу первокурсников теормага… был ли Томаш среди них? Не помню. Мог быть.

А на следующий день Марек сам меня нашел и пригласил на свидание. И заверил, что просто пошутил, а вспомнил на самом деле с первого взгляда.

Пометка на полях: изменившееся поведение, нетипично для Марека. За ним бегали девицы всего университета, и он не особенно ценил тех, кто сам вешается на шею.

Тогда я этого не замечала – вообще мало что замечала. Как только схлынула эйфория от того, что все живы, неподъемной плитой навалилось чувство вины. Отношения с Мареком казались единственным, что позволяло держаться на плаву.

Наш роман во второй жизни развивался невероятно стремительно. Как мне тогда казалось – потому что мы связаны и наш союз неизбежен. Очень скоро я познакомилась с семьей жениха и мы объявили о помолвке. Вежецкий-старший меня одобрил, едва взглянув.

Пометка на полях: до сих пор казалось, что он и не мог не одобрить. Все же я из старой семьи, мой род богат и влиятелен – вряд ли можно найти более завидную невесту. Но теперь я знаю, что в прошлом поколении род Вежецких почему-то не одобрил дядю Лиоша – вообще-то тоже весьма завидного жениха, с которым мало кто мог бы соперничать. Если речь шла об усилении или сохранении родового дара, то и я была не лучшим выбором – ведь дети от меня могли унаследовать дар Морришей, а не Вежецких. Значит, для них предпочтительнее могла быть невеста из простого рода. Что не так с их даром и почему меня они приняли?

И еще я бросила университет. Марек только обрадовался, папа отговаривал. А еще – неожиданно вспомнилось – отговаривал Томаш Вежецкий. Говорил что-то о призвании и моем таланте… Старший брат только кривился и просил его не лезть не в свое дело.

Поженились мы тоже как-то очень быстро – почти до неприличия. Мне не хотелось пышных празднеств. Я… замкнулась в себе, не хотела выходить из дома. Отказывалась ходить в гости, в театр, куда угодно, и постепенно Марек перестал меня звать куда-то с собой. Кажется, его все устраивало. Тогда мне казалось, что это тоже потому что он любит меня и готов принимать любой. Но не отказываться же ему самому от нормальной жизни!

Перед глазами отчетливо всплыла картинка: я подхожу к входной двери нашего дома, кладу пальцы на ручку, пытаюсь нажать…

Кажется, мне взбрело в голову прогуляться по городу. Я так давно этого не делала. Захотелось просто подышать свежим воздухом.

Ручка не поворачивается. Я нажимаю еще и еще. На плечо ложится чья-то ладонь. Кто-то из прислуги. Прислуги так много, и они так часто меняются, что я не запоминаю их лиц и имен. “Кэри Петра, вам не следует утомляться… приготовить вам чай?”

Что-то хрустнуло, и я, вздрогнув, опустила глаза. Карандаш сломался.

Пожалуй, эту сцену я записывать не буду.

Я ведь сама тогда решила, что не хочу никого видеть и никуда ходить. Сама оградила себя от всего мира. Сама практически похоронила себя заживо без малого на двадцать лет.

Сама же?