15.2

Прошлая жизнь восстанавливалась в памяти неохотно – будто все это было не со мной. Забавно… первую жизнь я сейчас помню куда отчетливее, чем вторую. Именно ее события воспринимаю как недавние. А вот вторая – будто подернута туманом. Может быть, потому что дни и годы в ней были неотличимы друг от друга.

По сути – я просидела почти двадцать лет, запершись в доме и почти ни с кем не общаясь. Эта жизнь не дала мне ни опыта, ни новых знаний. Только опыт боли и бесконечного чувства вины, в котором я захлебывалась. Умерев снова, я будто… очнулась. Снова самой собой.

Нужно отстраниться от эмоций. Структурировать события второй жизни – так, будто все это было с кем-то другим. Просто промотать, как кадры в синематографе. В каком-то удивительно беспросветном и бесконечном фильме. Его героиня… пожалуй, даже раздражает своей беспомощностью и никчемностью. Ну сколько можно себя изводить и жалеть?

Да, пусть это будет… какая-то героиня. Не я.

Она никого не хотела видеть. Или…

“Любовь моя, эти встречи тебя расстраивают. Может, не стоит? Поверь, никто не станет тебя винить, если ты откажешься”.

Тогда я… она думала, что Марек удивительно хорошо ее чувствует – ведь он не знал, сколько всего связано для нее с университетскими знакомыми. Просто видел, как она замыкается в себе… и старался оградить.

“Петра, твои родители… я очень уважаю твоего отца, но не хотел бы, чтобы он вмешивался в твою жизнь. Нашу жизнь. Он слишком… привык всем управлять и думает, что знает, как для тебя будет лучше. Но ведь это должна решать только ты!”

Она и решала… ей казалось, что сама. С прежними знакомыми перестала общаться практически сразу. С родными виделась с каждым годом все реже. Это случилось как-то само собой.

Муж окружал ее теплом и заботой… особенно поначалу. Потом стал пропадать где-то все чаще, уезжать куда-то. У него была его служба, светская жизнь, какие-то друзья.

“Жаль, что ты не можешь пойти со мной. Все будут с женами… что поделать. Не вини себя, дорогая”.

Она виновата, опять виновата, и перед ним тоже – всегда! Наверняка он вынужден как-то оправдываться за то, что нигде не появляется с супругой. Но мысль о том, чтобы оказаться где-то в толпе, среди нарядно одетых людей, в числе которых наверняка будут лица из прошлого, вызывала теперь панический ужас. Пусть… пусть он сам.

Я зажмурилась, стиснув в пальцах карандаш. Надо наточить его. Правда, все равно непонятно, как записывать весь этот сумбур.

Кажется, прежде всего стоит признать очевидное… и ставшее очевидным почему-то далеко не сразу: Марек двадцать лет тонко, изощренно подпитывал мое саморазрушительное чувство вины. Нет, я не сама решила запереться в доме на годы – меня в нем фактически заперли. Сейчас вспоминалось отчетливо: дверь не раз оказывалась закрыта, когда я хотела выйти. Просто мое внимание тут же отвлекали. Прислуга… слуги обращались со мной так, будто я была больна.

Нет, разумеется, я выходила из дома – но всегда вместе с мужем или кем-то из слуг. Изредка даже виделась с родителями – но тоже никогда не наедине. И никогда с того момента, как вышла замуж, не говорила с ними откровенно и по душам.

Иногда у нас бывали и гости. Нечасто, но такое случалось. На своей территории, в своем доме мне было проще. На таких приемах все называли меня безупречной хозяйкой и идеальной женой. Говорили о том, как повезло со мной Мареку. Еще бы, я так старалась… правда, знала, что никогда не было безупречно все. Он обязательно находил что-то, что я сделала не так – подвядшие цветы в вазе, не совсем уместное платье, не слишком оживленная беседа за столом. А еще я всегда вела себя как-то не так – говорила слишком громко, смеялась не к месту, вмешивалась в разговор. Он замечал все это мимоходом – но, конечно, прощал мне…

Невероятно. Невероятно, что это была я. Жила в этой беспросветности и не замечала.

И при всем этом… Мареку каким-то образом удавалось сделать так, чтобы я продолжала искренне считать, что он заботится обо мне. Что он – тот единственный, на кого я могу опереться. Единственный, кто не только любит, но и понимает меня. И… прощает. Самая я себя простить не могла, а другие не знали, что им есть за что прощать.

Даже теперь, в новой жизни, я осознала все это далеко не сразу. Понадобилось время, чтобы я смогла взглянуть на прошлую жизнь со стороны.

А еще любопытно, насколько отличается поведение Марека в первой и во второй жизнях. Но я как будто для чего-то была нужна ему всегда. Интересно, хоть в какой-нибудь из них он был в меня действительно влюблен?

А ведь я понятия не имею, как должен вести себя по-настоящему влюбленный мужчина. У меня всегда был только он – других я просто не замечала. Девичьи разговоры про парней никогда не были интересны, как и романы о любви.

За окном потихоньку сгущалась темнота. Я и не заметила, как прошел день. Визит родных, разговор со следователем, пара осмотров целителей, невразумительная столовская каша на обед и ужин с доставкой в постель. И воспоминания, которые никак не желали складываться в общую стройную, логичную картинку. Что я упускаю?

Негромкий стук заставил резко обернуться. Надо же… все сегодняшние визитеры входили без стука, как будто на пациентов целительского корпуса не распространяются правила вежливости.

В дверь снова поскреблись. Надо, наверное, ответить.

– Кэри Морриш? – неуверенно спросили по ту сторону, и я едва не рассмеялась.

– Прошу вас, кэр Милич!

Дверь едва приоткрылась – так же неуверенно, и в образовавшуюся щель просунулась рыжая голова. Я, светски улыбнувшись, приглашающе кивнула, и Ратко бочком вошел.

С виду вполне цел. Только одет в несуразную хлопковую пижаму с коротковатыми штанинами, а поверх нее кутается в одеяло, поджимая пальцы на босых ногах. И к груди прижимает какой-то сверток.

– Простите за мой вид! – тут же начал оправдываться он, и я пренебрежительно пожала плечами. Можно подумать, я одета приличнее! Впрочем, свое одеяло все же стоит натянуть повыше. Хотя и без того нельзя сказать, чтобы больничная рубашка открывала взгляду что-то лишнее.

– Ничего страшного. Вам стало скучно? Целители говорят, вам досталось больше, чем мне.

– Ерунда, – парень мотнул головой и сделал еще один неуверенный шаг, покосившись на стул. – Я подумал, ну… вам, наверное, тоже эту жуткую кашу приносили. Ко мне матушка заходила с сестрами, они печенья напекли, я вот подумал, может, вы…

Перекусить на ночь глядя домашним печеньем, сидя в ночной рубашке наедине с молодым мужчиной, да еще и своим студентом? Какое вопиющее нарушение приличий! Марек из той, второй моей жизни наверняка не одобрил бы. Восхитительно!

Я широко улыбнулась. В конце концов, отвлечься от мрачных воспоминаний мне и впрямь не повредит. К тому же каша в самом деле была чудовищна.