XXVI

За месяц отсутствия императрицы в Омске многое изменилось. Нельзя сказать, что город было не узнать, но все-таки. Стало больше порядка – штабс-капитан Щетинкин сформировал-таки полк Императорской Красной гвардии и вывел его на улицы города. Неделю было беспокойно – стреляли на улицах беспрерывно, особенно ночью. Утром, специально выделенные для этого люди увозили трупы. К деятельности красногвардейцев по наведению порядка активно подключились сыскная полиция и Канцелярия государственной безопасности. С их помощью в самом Омске и окрестностях удалось разгромить несколько малин. Причем разгромить в полном смысле этого слова, выживших не было – красногвардейцы сразу стреляли на поражение. И в городе стало тихо и спокойно – те бандиты, которые не были убиты, подались в бега, искать более спокойные места. Дураки, они не знали, что таких мест больше не будет – сразу по возвращении в Омск, ознакомившись с деятельностью полка, императрица подписала указ о формировании таких полков во всех губернских городах Сибири и Дальнего Востока. На улицах же Омска ныне можно было увидеть такую картину – городовой, а эта служба была восстановлена, где-нибудь на перекрестке, а рядом с ним двое красногвардейцев с винтовками в своих «богатырках». Прошло совсем немного времени и слова «красная гвардия» стали восприниматься обывателями совсем по-иному. Непосвященным же объясняли, что это не та Красная гвардия, а совсем другая – Императорская! Надо же понимать разницу!

Первая рабочая неделя в Омске после возвращения выдалась крайне насыщенной. Императрица успела провести два заседания кабинета министров, согласовала с Гришиным-Алмазовым текст манифеста-обращения к сибирякам-фронтовикам, в котором разъяснялась необходимость мобилизации (этот манифест увидел свет под названием «Отечество в опасности!»), встретилась с генеральным консулом САСШ Гаррисом, генералом Жаненом, генералом Штефаником и Богданом Павлу, провела совещание с представителями промышленных и банковских кругов, в котором, в частности, участвовали Юлий Иванович Бриннер, Сергей Христофорович Рандруп и Алексей Иванович Путилов, приехавший для этого из Харбина, провела пресс-конференцию по результатам своей поездки на фронт, нашла время для посещения Омских железнодорожных мастерских, встречи с труппой Городского театра, словом, закрутилась как никогда. Свет в кабинете императрицы горел до глубокой ночи. Во всяком случае, так думали омские обыватели. Николай вспомнил историю с освещенным окном, якобы в кабинете Сталина в Кремле, видном с другого берега Москвы-реки, и предложил устроить что-то подобное. Маша сначала воспротивилась, но потом согласилась. Свет горел, конечно, не в ее кабинете, а в левом крыле второго этажа, в гостевых царских апартаментах, ныне пустовавших.

– Не спит, сердешная, – вздыхали омичи, – все думает, как сирых и убогих обогреть и накормить!

Программа на следующую неделю планировалась не менее напряженной. В блокноте Теглевой, где отмечались все встречи, посещения и прочее, уже не было свободного места. А Маша, с подачи Николая, планировала кроме всего еще и поездку в Томск.

– Господи, в Томск-то зачем? – ахнула, узнав об этом, Теглева.

– Очень нужно пообщаться с руководством и преподавателями университета, – пояснила императрица, – это же крупнейший научный центр в Сибири!

Впрочем, поездка в Томск сорвалась, как и многие другие запланированные мероприятия. В воскресенье, после молебна в Успенском соборе, императрица как обычно работала в своем кабинете, просматривая массу различных документов, разного рода докладных записок и писем, поступавших как из Собственной Ее Императорского Величества канцелярии, так и из других ведомств. Николай изучал подготовленный Таней Боткиной обзор сибирской прессы. Внезапно за дверью раздался какой-то шум, судя по всему, кто-то пытался пройти в кабинет императрицы, а его, естественно, не пускали. Наконец в дверях появилась Шурочка Теглева.

– Машенька, там какой-то англичанин к тебе рвется, ненормальный! Утверждает, что он твой кузен! Лорд Маунтбеттен!

– Лорд Маунтбеттен? – удивилась Маша. – У меня нет такого кузена!

– Зато есть кузен принц Баттенбергский! – раздался громкий возглас по-английски из-за двери.

– Дикки? – изумилась Маша.

– Да-да! Дикки! – воскликнул, входя в кабинет, молодой человек в распахнутой черной морской шинели, под которой был виден офицерский мундир британского флота.

«Так вот ты какой, северный олень! – подумал Николай, с интересом рассматривая молодого лорда. – Хорош, нечего сказать! Молод, красив, как Аполлон!»

Черты лица будущего 1-го графа Маунтбеттен-Бирманского, вице-короля Индии, генерал-губернатора Индии и Первого морского лорда Великобритании действительно отличались аристократической правильностью: тонкий красивый нос, четко очерченные губы, живые глаза, высокий лоб – все это делало его чрезвычайно привлекательным.

Молодой человек отшвырнул в сторону фуражку, сорвал с плеч шинель и протянул руки навстречу Маше.

– Мари, ты стала настоящей красавицей! Обними же скорее своего Дикки!

Маша выскочила из-за стола и бросилась на шею брату.

– Сколько же мы не виделись? – воскликнул он.

– О, целую вечность! Свою фотографию ты прислал мне накануне войны, в четырнадцатом году.

– И ты мне свою! Знаешь, а она ведь все эти годы стояла у меня на столе!

Лорд Маунтбеттен прижал к губам Машину руку.

– Мари! Прими мои самые искренние соболезнования! У меня нет слов описать те чувства, которые испытал я, мама́ и вся наша семья при известии об ужасной гибели твоей семьи. Мама́ рыдала несколько дней кряду! И вдруг эта новость – ты жива! Сейчас Лондон сходит с ума!

Маша повернулась к Николаю.

– Луис, – сказала она, – вот мой спаситель, граф Мезенцев.

Лорд Маунтбеттен сделал несколько шагов навстречу к Николаю и порывисто пожал ему руку.

– Спасибо! Спасибо вам! Вы спасли жизнь не только Мари!

Николай вопросительно посмотрел на Машу. Та поняла и перевела ему сказанное на русский, заодно представив своего кузена.

– Но каким образом ты здесь, Луис? И почему ты Маунтбеттен?

– О, это целая история! Как только до Лондона дошла весть о твоем спасении, я взял отпуск, благо война закончилась, подвернулась оказия – пароход до Владивостока! И вот я здесь! А Маунтбеттен, это прямой перевод моей немецкой фамилии на английский. Мы решили это сделать в семнадцатом году. Согласись, папа́ – совсем недавно Первый морской лорд, адмирал флота Его Величества, и вдруг фон Баттенберг! Непатриотично!

– Ты здесь как частное лицо? – удивилась Маша.

– Нет, я включен в состав миссии генерала Нокса, и уже представился ему. Но генерал, видя мое нетерпение и зная о нашем романе, отпустил меня к тебе!

– Какой роман, Дикки? – засмеялась Маша. – Мы тогда были еще совсем дети!

– Ну, не знаю, – вздохнул молодой лорд, – для тебя, возможно, это ничего не значило, а я…

Он бросил быстрый взгляд в сторону Николая.

– А почему он здесь сидит?

– Он мой телохранитель, – ответила Маша, – и всегда находится в моем кабинете.

– Тебе кто-то угрожает?

– Сейчас нет, но ведь это нельзя знать наверняка. Кто бы мог подумать, что на меня нападет генерал Сыровы. Если бы не Николай, этот генерал мог убить меня или покалечить!

– И чем же закончилось?

– Граф убил его.

Маунтбеттен закашлялся.

– Он точно не знает английского?

– Точно, – улыбнулась Маша.

– И все-таки меня его присутствие немного нервирует. Мы могли бы поговорить с тобой наедине? Я понимаю, ты занята, да и мне нужно устроиться. Как ты смотришь на прогулку верхом, завтра?

– Верхом? – Машины глаза заблестели. – С удовольствием!

– Тогда я заеду за тобой утром!

После ухода молодого лорда Маша вопросительно посмотрела на Николая.

– Коленька, ты не против прогулки верхом?

Николай развел руками.

– Что я могу сказать? Не против. Ты после возвращения с фронта совсем не бываешь на воздухе. Но в сопровождении конвоя, и это не обсуждается!

– Конечно-конечно! – обрадовалась Маша.

– У тебя утром, кстати, встреча с Михайловым, – напомнил ей Николай.

– Перенесем на вечер, – отмахнулась Маша, – там ничего срочного.

Собственно, с этого момента все и началось. За первой прогулкой последовала вторая, затем – третья. Прогулки верхом чередовались катанием на автомобиле и в санках. Впервые со своего появления в Омске Маша посетила театр, и публика восторженно приветствовала ее появление в ложе в обществе безукоризненного молодого офицера.

– Какая пара! – понимающе вздыхали дамы.

Потом был ужин в ее честь в фойе театра в обществе актеров и актрис. За ужином Маша перебрала шампанского, и Николаю пришлось буквально тащить ее на второй этаж дворца.

– Коленька, мне так весело, так хорошо, – пьяно шептала она ему на ухо, – я такая счастливая!

Николай был мрачен. Как не хотел он признаваться себе, что ревнует, но это было так. Внешне все вроде было благопристойно – лорд Маунтбеттен не позволял себе ничего лишнего, искренне стараясь развлечь молодую императрицу, которая, по его выражению, скоро покроется мхом в этой дыре. Но Николай видел и понимал то, чего пока еще не замечала и не понимала Маша – со стороны ее кузена это был не просто флирт, это была атака по всем правилам. Лорд Маунтбеттен, несмотря на свою молодость, видимо уже преуспел на этом поприще у себя дома. Вскружить голову молодой и неискушенной в ухаживаниях девушке не стоило ему большого труда.

Николаю было жалко Машу, по-человечески он глубоко ей сочувствовал, детство и отрочество кончились для нее одновременно – в 1914 году. Николай мог себе представить, как она завидовала старшей сестре Ольге, у которой, единственной из сестер, на шестнадцатилетие состоялся бал. Пусть в Ливадии, а не в Зимнем дворце, но – бал! А потом началась война и вместо балов старшие сестры вместе с матерью работали в лазарете, перевязывали раненых, ухаживали за ними. И не надо думать, что только за офицерами! И из-под нижних чинов приходилось великим княжнам утки выносить! Младшие девочки сестрами милосердия не работали из-за возраста. Но у них был свой лазарет, куда они ходили, как на работу – развлекать раненых, поднимать им настроение. Надо понимать психологию людей того времени – одно присутствие царских дочерей, возможность общаться с ними, было для них подарком судьбы. Событием, запоминавшимся на всю жизнь.

Из развлечений у девочек оставались прогулки, катание в экипаже, зимой на санках, и на автомобиле – моторе, как тогда говорили. Три раза в день церковь, уроки, да и все, пожалуй. И все это не покидая Царскосельского парка!

Юности у Маши тоже не было – вместо нее была революция. Золотую клетку сменила клетка настоящая, девичьи мечты – тоска и безысходность. И путь на Голгофу, то есть в подвал.

Получалось, что по-настоящему беззаботно счастлива она была только пару месяцев в лесу за Исетским озером. Потому что потом было все совсем не то, о чем она мечтала. И в это «не то» втравил ее именно он, Николай. Счастье, настоящее женское счастье, о котором Маша грезила чуть ли не с детства, откладывалось. Пока надо было ждать и терпеть.

И тут появился молодой английский лорд, ее кузен, который в силу своего положения мог дать ей то, чего не мог дать Николай. Луис Маунтбеттен был принцем крови – его мать, Виктория Гессен-Дармштадтская, родная сестра Александры Федоровны, была внучкой королевы Виктории, а сам принц, стало быть, правнуком. Для Маши, тоже правнучки королевы Виктории, он был ровней по происхождению. Единственной ровней не только на весь Омск, но и на всю Сибирь. Главной бедой было то, что Маша смотрела на него, как на брата, а он на нее – нет. Но она этому, похоже, не придавала значения, а объяснять ей Николай не хотел. Он вообще занял несколько отстраненную позицию. Поначалу Маша спрашивала у него, как он относится к ее развлечениям, а потом перестала.

В конце недели английская и французская миссии устроили прием в честь императрицы, с балом, разумеется. Для этой цели они воспользовались залом в Офицерском собрании. На балу было немало и русских офицеров с дамами. Открывала бал, естественно, Маша, в новом роскошном платье от Шаниной, в паре с лордом Маунтбеттеном. Она танцевала практически беспрерывно все два часа, которые Николай, сгорая от ревности, простоял у стеночки.

На следующий день Александра Александровна Теглева, отловив Николая, буквально прошипела ему в лицо:

– Ты что творишь, аспид? Ты что, не видишь, что происходит? Этот змей английский совсем Машеньке голову вскружил, а ты ничего не делаешь?

– А что я могу сделать? – вздохнул Николай.

– Вмешаться, ты муж или не муж?

– Ну, во-первых, придраться в общем-то не к чему. Никаких вольностей лорд себе не позволяет. А, во-вторых, она сама должна понять, что компрометирует себя.

– Ага, поймет она, когда поздно будет!

С тем же вопросом к Николаю подкатила и Катюха.

– Кольша, ты че как неживой? У тебя жену уводят, а ты будто спишь! У нее на языке только он: «Мы с Дикки были там, потом поехали туда, а завтра Дикки повезет меня еще куда-то!» На уме один Дикки! И глаза шалые! А Дикки того скоро либо офицеры пристрелят, либо матросы штыками заколют!

Матросы, кстати, теперь несли и внутренний и внешний караул в императорском дворце. Из Владивостока прислали двести комплектов новенького обмундирования и теперь, в отглаженных брюках, в идеально подогнанных черных форменках, с винтовками в руках, они стояли на лестнице и в вестибюле. Наружный караул матросы несли, естественно, в тулупах. Разместили их тут же – в одном из флигелей дворца.

– Я ей говорю, дуришь, Машка! – продолжала Катюха. – Он же тебя домогается, а ты потворствуешь!

– Ну и что?

– А она: «Ерунда это все, я люблю его как брата, а он меня – как сестру!» А я: «От такой братской любви дети родятся!» А она смеется: «Дети у меня от Коли будут, а с Дикки мне весело!» А потом как крикнет: «И вообще, не лезь не в свое дело! Дикки не такой!» А я ей: «При чем тут Дикки, дело-то все в тебе!» Она удивилась: «Как это?» А я: «А вот так – коли сучка не захочет, кобель не вскочит!»

Николай хмыкнул.

– Ну и что Маша ответила?

– Ничего, прогнала меня. Кольша, ты бы внушил ей! Она все же мужняя жена, ты хоть помнишь об этом?

– Я-то помню, да вот помнит ли она?

Оказалось – помнит! И выяснилось это самым неожиданным образом.

Маша ужинала с молодым лордом. В самом этом факте ничего неожиданного не было – Маунтбеттен уже несколько раз приглашался на ужин во дворце за общий стол. Но на этот раз ужин был как бы на его территории – он снял зал в ресторане гостиницы «Россия». Кроме них двоих присутствовали разве что официанты и музыканты на сцене. Да, и конечно же Николай, к которому молодой лорд относился как к неизбежному злу. Сидел он, правда, не за столом, накрытом на двоих, а в углу, около двери, там же, где он сидел во время первого совещания с военными в ноябре восемнадцатого года.

«Как давно это было», – подумал он, глядя на смеющуюся Машу.

Чувство апатии постепенно охватило его.

«Ты ведь знал, что этим кончится, знал, – говорил он сам себе, – поэтому и не хотел венчаться. Права была мама – кто ты, и кто она. Первое настоящее чувство, первый мужчина, все верно, но лесная сказка кончилась и начались будни. А впереди – полная неизвестность. Ведь факт венчания рано или поздно надо будет обнародовать, и как это будет воспринято? Той же вдовствующей императрицей? Характер-то у нее ого-го! А этот лорд подходит по всем статьям – молод, красив, знатен. И влюблен! Осталось поменять веру… Да, он же двоюродный брат! Церковь будет против. Ну, да что-нибудь придумают ради такого случая! Других вариантов-то все равно не просматривается. А он просто отойдет в сторону – насильно мил не будешь. Жаль, что отец Сильвестр, как назло, в отъезде, а отец Серафим остался в Екатеринбурге. Некому вернуть в стадо заблудшую овцу» ы.

После ужина молодые люди поехали кататься – возок ждал у ресторана. Конвой – казачья полусотня с Волковым во главе, и сам Николай верхом, двинулись следом. Пугая обывателей, пронеслись по Любинской, мелькнул Успенский собор и мимо побежали дома Кадышевского форштадта. Миновав Иртышскую улицу, выехали за город, в район городских дач, и вдоль дороги потянулся лес. Когда возок, проехав мимо сельхозучилища, добрался до мостика через овраг, Волков крикнул: «Стой! Заворачивай!», и вся кавалькада, уже не торопясь, двинулась обратно. В руках у нескольких казаков были факелы, освещавшие неровным светом дорогу.

В возке, под поднятым верхом, было темно. Молодой лорд не умолкал всю дорогу, рассказывая своей спутнице веселые истории. Ее звонкий смех разносился вокруг.

– Николай, – Волков подъехал вплотную к Мезенцеву, – давай свернем в рощу и зарубим его там к чертовой матери!

– Ты что, Вячеслав Иванович, подумай, что ты предлагаешь!

– Да сил никаких нет на это смотреть! А ты молчишь!

– Насильно мил не будешь, – вздохнул Николай.

Факелы бросали таинственный отсвет на деревья, да и сами казаки в высоких сибирских папахах казались Маше таинственными воинами. Ей было хорошо, морозный воздух разогнал хмель от выпитого шампанского, но настроение не ухудшилось. Она весело смеялась шуткам кузена.

«Какой он все-таки славный, Дикки! – подумала она. – Болтает Катюха всякие глупости!»

А молодой лорд тем временем сходил с ума от Машиной близости. Вот же она, совсем рядом, и темно в возке, ничего не видно. И этого скучного Nicholas нет рядом, а эти дикие Cossacks ничего не увидят, их слепят факелы. И он решился!

– О, Мари, любимая! – прошептал молодой человек, целуя Машину руку и придвигаясь к ней ближе.

От руки он перешел к щечке, обнял девушку рукой, прижимая ее к стенке возка, и, наконец, добрался до ее губ. Лучше бы он этого не делал. В поначалу растерявшейся от столь решительной атаки Маше восстало все. До сих пор она знала губы только одного человека, губы теплые и нежные, прикосновение которых приводило ее в трепет. Губы молодого лорда были совсем другие, к тому же он, торопясь, старался сразу пустить в ход язык. Маше как будто плеснули в лицо кипятком. Мыча, она попыталась высвободиться, но ее правую руку сжимал Луис, а левая была прижата к стенке возка. Когда он на секунду оторвался от ее губ, она попыталась воззвать к его разуму.

– Луис, что ты делаешь?

– Я люблю тебя! – услышала она в ответ, и он вновь впился в ее губы.

Маша рванулась изо всех сил, сумела отвернуть в сторону лицо и полным отчаяния голосом крикнула: «Коля!»

Возок остановился. Сильные руки рывком выдернули молодого лорда наружу и в свете факела он увидел белое от бешенства лицо Николая.

– Как вы смеете? – едва сумел пискнуть Маунтбеттен.

Николай молча ударил его «под дых», или правильнее – в солнечное сплетение. С дыханием у лорда стало плохо, он сел на снег, хватая ртом воздух. Через пару минут, когда дыхание немного восстановилось, он огляделся и ему стало страшно. Вокруг него, рядом с телохранителем императрицы, стеной стояли спешившиеся казаки и смотрели на него с такой ненавистью, что Луис подумал о близкой смерти.

Николай, взяв за отвороты шинели, поднял его на ноги.

– Еще раз дотронешься до нее, убью! – сказал он по-английски и пару раз сильно пробил лорду по печени. Маунтбеттен вновь начал оседать, тряпкой повалившись на снег.

Николай с минуту молча смотрел в черноту под тентом возка, а потом взялся за луку седла.

– Поехали!

– Коля, – из возка раздался дрожащий Машин голос, – он же замерзнет!

Николай, не говоря ни слова, схватил пребывавшего в отключке лорда за воротник шинели и за ремень и кулем закинул в возок.

– На, утешай! – зло крикнул он и полез на коня.

Дорога обратно была невеселой. Маша забилась в угол возка, выставив перед собой сжатые кулаки, и молчала. Но Маунтбеттену было уже не до ухаживаний и, тем паче, приставаний – его периодически рвало.

Казаки, глядя на высовывавшуюся из возка голову блюющего англичанина, весело похохатывали.

– Знатно ему Николай Петрович заехал! Смотри, никак не проблюется сердешный!

Когда возок въехал, наконец, во двор дворца, Николай соскочил с коня и быстро взбежал на крыльцо. Маша и Луис вылезали в разные стороны. Руку императрице подал Волков.

– Мари, – простонал Маунтбеттен, – я должен… мне необходимо объясниться!

– Тебе лучше немедленно уйти, Луис, – ледяным голосом сказала Маша.

– Да-да, я пойду, – молодой лорд зачерпнул рукой снег из сугроба и вытер им лицо, – я пойду.

Он двинулся к воротам, которые сразу закрылись за ним. Маша оглянулась, ища глазами Николая.

– А где Николай Петрович? – спросила она и замолчала, увидев обращенные на нее взгляды стоявших вокруг казаков.

– Николай Петрович во дворец пошли, – с явным, нескрываемым осуждением в голосе сказал урядник Курганов, – сильно вы его обидели, Мария Николаевна, да и всех нас тоже.

Маша закрыла лицо руками.

«Боже, стыдно-то как, – мысли путались, наскакивали одна на другую, – но почему мне стыдно? Не я, а он полез целоваться. Почему я виновата?»

И тут же всплыли в памяти и обожгли ее Катюхины слова: «Если сучка не захочет, кобель не вскочит!» Маша застонала и, как пьяная, пошла к крыльцу.

«Ну зачем он это сделал, зачем все испортил? Он был так мил! Неужели он действительно влюблен? А я? Я не пресекла все это сразу, я дала ему повод думать обо мне, как о доступной женщине. Если сучка не захочет, кобель не вскочит! Боже, какая я дрянь! Я обидела Колю, самого любимого, самого дорогого для меня человека!»

Стаскивая с головы шерстяной платок, Маша вышла в вестибюль. Офицеры охраны, Попов и Брусенцов, два матроса-часовых у лестницы, Таня Боткина и Шурочка Теглева, все они были тут, и все смотрели на нее. Все понимали уже, что во время этого последнего свидания, а по-другому назвать это было трудно, что-то произошло.

– Что вы смотрите? – спросила Маша. – Считаете, что я дрянь? Да, я дрянь! Но, ради всего святого, скажите мне, где Коля?

– Николай Петрович пошел наверх, – испуганно сказала Таня.

И Маша, вцепившись в перила, пошла наверх. Вернее, поползла, ибо сил у нее уже не было. Было только отчаяние.

Николая она нашла в своей спальне. Он стоял спиной к двери и смотрел на ее кровать.

– Коля! – тихо позвала она.

Николай повернулся к ней, а потом, не говоря ни слова, ударил ее ладонью по лицу. Ударил сильно – ее голова даже мотнулась. Он стоял и смотрел на нее, сжав кулаки. Ревность, гнев, оскорбленное чувство мужского достоинства душили его. Маша стояла напротив, не отводя глаз от этих сжатых кулаков. А потом сказала:

– Виновата. Бей! – И зажмурила глаза.

Но удара не последовало. Николай повернулся и быстро вышел из спальни, пошел к себе. Маша, дергая за крючки, расстегнула шубу, сползшую на пол, и поплелась за ним. Сами собой из памяти всплыли Катюхины слова, сказанные ею при рассказе о каких-то деревенских делах: «Бьет, значит любит!»

Николай сидел в своей комнате на кровати, обхватив голову руками. Маша бухнулась перед ним на колени и обняла его за ноги.

– Прости! Ради Христа, прости, Коленька! Я дура, круглая дура! Дрянь, шалава, сучка! Прости! Повелась на смазливое личико и шампанское! Боже, какая же я дрянь!

Николай с грустью и жалостью смотрел на нее. Маша истолковала его взгляд по-своему.

– Ты устал? Сейчас я тебя раздену, сейчас я все сделаю! – она ухватила двумя руками его сапог и потащила его с ноги.

– Ты что? – опешил Николай.

– Сейчас, сейчас! – она стащила с него второй сапог, размотала портянки и прижалась лицом к его босым ногам.

– Люблю, люблю! Вымою всего и воду эту выпью! Никто мне не нужен, только ты! Обидела, прости!

Николай растерянно сидел, не зная, что делать. В дверях как соляной столб застыла Катюха.

– Сейчас, я все сделаю, я знаю, тебе нравится, – Маша торопливо стала расстегивать брючный ремешок на галифе. Катюху как ветром сдуло.

– Не надо! – Николай подхватил Машу, прижал к себе и стал целовать ее в глаза, в щеки, в губы.

Ее губы жадно ответили на его поцелуй. Не помня себя, они начали срывать друг с друга одежду, рухнули на солдатскую кровать Николая с панцирной сеткой, скрипевшей на весь дворец, и успокоились только под утро, совершенно обессилев.

Николай проснулся, когда начало светать, то есть довольно поздно – дворец уже постепенно наполнялся звуками. Он лежал на спине, а Маша – на боку у стеночки, обняв его и закинув на него ногу. Кровать была узкой, и разместиться иначе было просто невозможно. Николай не шевелился, он почувствовал, что Маша не спит, а потом услышал шепот и обалдел – она молилась.

– Господи Боже, Всемилостивый, Всесильный, Всемогущий, спасибо тебе, что послал мне моего Коленьку, – еле слышно шевелила она губами, – единственного, любимого мужа. Нет мне жизни без него. Я плоть от плоти его. Прости мне, Господи, мои прегрешения! Я обидела его, не со зла, по глупости своей бабьей обидела, по простоте душевной.

Николаю стало стыдно. Вот и постоял в сторонке! Ведь мог вмешаться еще в самом начале, объяснить, рассказать, предостеречь. Мог, но решил не вмешиваться. Проверить решил, поэкспериментировать над живым человеком, над наивной девчонкой! Смелой, решительной, мужественной, умной, но при этом наивной и еще очень глупой! И самой дорогой.

«Вот и выходишь ты сволочью, Николай Петрович, – подумал он, – можно сказать, гнидой. Что, натешился? Так ты же ее еще и ударил, козел старый! А она ведь на тебя рассчитывает, во всем, и в этом тоже, она ведь замужем, понимаешь, за мужем! То есть ты отвечаешь за все! И если жена оступилась, то бить надо не ее, а тебя!»

– Маша! – позвал он ее.

– Ты не спишь, Коленька?

– Прости меня, Маша!

– За что?

– За все! За самоустранение, за ревность мою дурацкую, и главное, за то, что ударил тебя!

Маша в ответ обняла его и поцеловала. Потом положила голову ему на грудь и подумала, улыбаясь: «Бьет, значит любит!»

– Стало быть, все это не только для меня урок, да?

– Да!

– Вот и хорошо, что Дикки все это закрутил! – Маша покрепче прижалась к мужу.

– Почему? – удивился Николай.

– А видишь, как все нам показало, как ты меня любишь, как я тебя люблю, какие люди вокруг нас хорошие!

Николай обалдел – Маша почти слово в слово повторила монолог Надюхи из фильма «Любовь и голуби».

«Да, бабы… Бывает же такое!» – подумал он и потянулся к перекидному календарю на прикроватном столике. Оторвал листок и увидел дату – 12 февраля, а ниже приписку своей рукой: «Сто дней».

– Маш, ты знаешь какой сегодня день? – спросил он.

– Знаю, 12 февраля, среда. Через три дня праздник – Сретение Господне, а что?

– Сегодня ровно сто дней с момента твоего восшествия на престол. Ты царствуешь ровно сто дней!

– Ну и что?

– Как тебе сказать, в будущем, в том моем времени, в конце двадцатого и начале двадцать первого века, сто дней – это был некий критерий состоятельности политика. Журналисты и политологи анализировали первые сто дней правления того или иного президента или премьера, разбирали, что он сделал за это время, или не сделал, выполняет ли предвыборные обещания, ну и все прочее.

Маша села и, чуть наклонив голову, посмотрела на Николая.

– И как ты оцениваешь мои сто дней?

Николай, облизав пересохшие губы, ответил:

– У тебя красивая грудь и роскошная круглая попка!

– Ну, допустим, – Маша хихикнула, – ты это знал задолго до этих ста дней. Я серьезно, Коля!

Николай помолчал, внимательно глядя ей в глаза.

– Я горжусь тобой! – сказал он тихо.

Маша молча прильнула к нему, обняла обеими руками, прижалась так крепко, что он всем своим существом почувствовал, как бьется ее сердце.