XV
К вечеру 22 декабря войска корпуса Пепеляева оказались в 30 верстах от Перми. Несмотря на 25-градусный мороз, используя разрыв в обороне красных, 4-й Енисейский полк 1-й Сибирской дивизии полковника Б. М. Зиневича, встав на лыжи, совершил фланговый марш к городу. Ранним утром 24 декабря сибирские стрелки ворвались в Пермь. В это же время к Мотовилихе подошли роты 4-го Барабинского полка той же дивизии. Одновременно в самом городе выступила офицерская подпольная организация. Все попытки красных организовать оборону оказались неудачными и началось бегство. Не удалось красным устроить и подрыв железнодорожного моста через Каму – он был захвачен стремительной атакой 1-го Офицерского штурмового батальона. К вечеру 24 декабря город полностью перешел в руки Сибирской Императорской армии, боевые действия переместились на другой берег Камы. Все это дало основания командованию в лице командира 1-го Средне-Сибирского корпуса полковника А. Н. Пепеляева устроить в городе небольшой парад. Большинство пермяков встретило сибирцев как освободителей, и эмоциям надо было дать выплеснуться.
Газета «Свободная Пермь» писала в те дни:
В 12 часов дня 25 декабря на Сенной площади состоялся парад.
Парад состоял из войсковых частей Енисейскаго, Ново-Николаевскаго, Барнаульскаго, Барабинскаго полков, казачьих войск, артиллерии, Ударного баталиона, Пермскаго Офицерскаго полка и Советскаго Гренадерскаго баталиона, перешедшаго на сторону Императорских войск.
Парадом командовал Начальник 1-й Средне-Сибирской стрелковой дивизии полковник Зиневич.
Парад принимал Командир 1-го Средне-Сибирского корпуса полковник Пепеляев.
После объезда выстроившихся войск полковник Пепеляев обратился к войскам с кратким словом, в котором он благодарил войска за боевые успехи и выражал крепкую уверенность в близкой победе над врагом и освобождении России.
Внезапно на Сенной площади появилась кавалькада всадников во главе с Ее Императорским Величеством Государыней Императрицей Марией Николаевной. Ее появление в Перми уже на следующий день после освобождения стало полной неожиданностью и для войск, и для безмерно обрадованных сим событием жителей Перми.
Императрица, одетая в мундир 9-го драгунскаго Казанскаго полка, чьим шефом она являлась, приняла рапорт полковника Пепеляева и поздравила его с производством в чин генерал-майора. Затем государыня объехала военный строй и войска с воодушевлением приветствовали ее криками: «Ура!» и «Матушке государыне слава!»
Ее Императорское Величество обратилась к войскам с кратким приветствием, завершив его словами:
«Виват надежда, виват благая!
Виват Россия, виват драгая!»
После чего состоялось краткое молебствие с провозглашением многолетия Ее Императорскому Величеству, державе Российской и российскому христолюбивому воинству. Генерал-майору Пепеляеву и войскам были поднесены хлеб-соль за освобождение города депутациями от думы, женскаго общества и других лиц. Ее Императорскому Величеству поднесли огромный букет живых цветов, который был принят с удивлением и благодарностью.
В заключение все войска со своими пулеметными командами под звуки оркестров прошли церемониальным маршем перед Ее Императорским Величеством.
Всех поражали молодость и красота Ее Императорского Величества, боевая и молодцеватая выправка войск и большое число офицеров, находящихся в строю.
Дай Бог славным войскам скорую победу над врагом!
Впрочем, в Перми императрица оставалась недолго – фронт был слишком близко. Кроме того, она все время чувствовала на себе взгляд Николая, не обещавший ей ничего хорошего. Тем не менее (пропадать так с музыкой), она даже позволила себе после парада конную прогулку по улицам Перми. От Сенной площади по Вознесенской улице в сопровождении свиты и конвоя она проследовала на Сибирскую, благосклонно с улыбкой отвечая на приветствия местных жителей. У Гостиного двора кавалькада свернула на Покровскую улицу и, к облегчению Николая, двинулась в направлении вокзала.
Подъезжая к вокзалу, красивому зданию в стиле модерн с элементами русского зодчества, императрица обратилась к генералу Пепеляеву:
– Анатолий Николаевич, вы теперь штаб корпуса перенесете в Пермь?
– Видимо, да!
– Я прошу вас взять под свой контроль расследование обстоятельств гибели великого князя Михаила Александровича.
– Всенепременно! Контрразведка уже начала заниматься этим вопросом, допрашивая пленных. Не забудем и о других жертвах большевиков. Тут в Перми их предостаточно!
Николай тем временем с интересом рассматривал здание вокзала. В другой своей жизни, проезжая через Пермь, он его не видел – с 1960-х годов место архитектурного шедевра заняла безликая железобетонная коробка.
В Кунгуре к эшелону сопровождения прицепили четыре теплушки с матросами 1-го Кронштадтского полка. Теперь в каждом тамбуре царского поезда стоял матрос с винтовкой.
Всю дорогу до Екатеринбурга Маша была удивительно тиха и послушна – сразу после отправления из Перми Николай, предварительно удалив посторонних, наорал на нее. Маша молча выслушала все его пассажи, а затем тихо сказала: «И я тебя очень люблю, Коленька!» После этих слов Николай застонал от отчаяния и плюхнулся на диван, обхватив голову руками. Маша, вздохнув, уселась к нему на колени и положила голову на плечо.
– Тебя что-то беспокоит, Коленька?
– Меня многое беспокоит, и прежде всего то, что вся система твоей охраны ни к черту не годится!
– Но ведь это первый выезд, Коля! Вернемся в Омск – совершенствуй, я ведь даю тебе полный карт-бланш. А что еще тебя беспокоит?
– Наши новые знакомые, которых ты милостиво разместила в своем поезде, и англичане.
– Все-таки ты параноик, Коленька!
– Угу, лучше быть параноиком, чем трупом!
Новые знакомые появились в Перми. Машина прогулка подходила к завершению, когда в конце Покровской улицы от стены женского монастыря чуть ли не под ноги ее коню бросилась девушка с криком: «Ваше императорское величество!» Маша осадила коня, а казаки конвоя стали теснить девушку конями.
– Ваше императорское величество! Ради бога! Помогите!
– Оставьте ее, господа казаки! – вмешалась императрица. – Что вам угодно, мадемуазель?
Девушка была хорошо одета, явно из «благородных», и вдобавок была прехорошенькой.
– Ваше императорское величество, мы беженцы! Мы из Москвы бежали! И Максим тоже, – она указала на молодого человека, стоявшего в отдалении. – Моего отца хотели расстрелять, и мы бежали. Нам нужно в Томск, там у нас родственники! Но денег нет! Мы пешком добирались из Сарапула! Мы распродали уже все! Мы так ждали! Но нам сказали, что поезда еще долго не будут ходить! Что нам делать?!
– Вы действительно из Москвы?
– Да! И Максим тоже! – она вновь посмотрела на молодого человека.
– Как вас зовут, мадемуазель?
– Александра Гаврилина! – девушка присела в книксене.
– За что хотели расстрелять вашего отца?
– Господи, да за то же, за что расстреляли уже уйму народа, за антисоветскую деятельность!
– Он что, был в подполье?
– Боже упаси! Просто имел неосторожность высказаться на лекции с неодобрением действий Советской власти. Этого было достаточно! Его предупредили об аресте, и мы бежали!
– А молодой человек ваш брат?
Девушка покраснела, а юноша, услышав, что речь идет о нем, сделал несколько шагов вперед, приблизившись к государыне. Николай на всякий случай снял «кольт» с предохранителя.
– Нет, моему брату Пете только тринадцать лет. А Максим… С Максимом мы познакомились по дороге. Мы бы без него пропали!
Молодой человек снял шапку.
– Позвольте представиться – Исаев Максим Максимович, журналист.
Николай чуть не упал с лошади.
– Вы слишком молодо выглядите для журналиста, сударь, и говор у вас какой-то странный.
– Я недавно вернулся в Россию из-за границы, где прожил большую часть жизни. Что касается журналистики, то я самоучка, но уже имею немало публикаций в зарубежной прессе.
– А вы почему покинули Москву?
– Не сошелся взглядами с большевиками. Ну и, кроме того, в их газетах журналисты не нужны, там нужны комиссары.
Девушка умоляюще сложила на груди руки.
– Ради бога, помогите, ваше императорское величество!
– Что же, я помогу! Купе второго класса в моем поезде вас устроит? До Омска довезу, а дальше сами! Там поезда уже ходят! Если согласны, бегите за отцом и братом! Поезд скоро отходит, охрану я предупрежу. Вячеслав Иванович, – Маша посмотрела на Волкова, – распорядитесь!
Так в царском поезде появилось семейство Гаврилиных и молодой журналист Исаев.
«Чертовщина какая-то, – думал Николай, – это же литературный герой. Юлиан Семенов. Штирлиц, а вас я попрошу остаться! Или это он в моем мире литературный герой, а в этом – нет. С ума сойти можно! Как его настоящая-то фамилия, Владимиров, кажется, точно – Всеволод Владимиров! И поехал он в Сибирь по заданию ВЧК! Или, точнее, не в Сибирь, а на Дальний Восток, и в 1920 году. Любопытно! Надо поговорить с Познанским».
Сашенька Гаврилина быстро сошлась с Катей и Марусей, да и с Машей уже болтала, совершенно не стесняясь. Ехали они в Томск не только по причине наличия там родственников. Профессор надеялся найти работу по специальности в Томском университете.
– Зачем вам в Томск? – пожала плечами Маша. – В Омске открывается Политехнический институт и профессор химии в числе его преподавателей будет не лишним. А Сашеньку я возьму к себе.
– Как это к себе? – не понял профессор.
– Фрейлиной.
– Но позвольте, – заволновался профессор, – мы простые дворяне, безземельные, к знати никакого отношения не имеем. Возможно ли?
– Посмотрите на эту знать, – Маша кивнула на Катю с Марусей, – одна крестьянка, другая казачка.
– Не может быть! – опешил профессор.
– Еще как может, – засмеялась Маша, – а Максим Максимович тоже без работы не останется. В Омске выходит два десятка газет, в том числе общесибирских – «Правительственный вестник», «Русская армия» и другие. Создаются телеграфные агентства. Хотите, я вам составлю протекцию?
Исаев поклонился, положив руку на сердце. Было видно, что молодой человек влюблен в Сашеньку и, конечно, не собирался расставаться с Гаврилиными.
– Я бы с удовольствием попробовал себя на ниве военной журналистики.
– Ну вот и договорились! – обрадовалась Маша.
«Ага, договорились, – подумал Николай, – но мы тебя, товарищ Максим Максимович Штирлиц, без внимания не оставим! Проверочку устроим силами „тайной канцелярии“! И если выяснится, что вы, товарищ, из чека, то прессанем по полной. Это вам не тут! Впрочем, время пока терпит, как говорил господин Мюллер, или Штирлиц? Тьфу! Запутался совсем! Сейчас любопытно было бы послушать, о чем гутарят товарищи англичане у себя в купе».
А англичане между тем говорили о нем. Капитан Кэмерон жалел, что не присутствовал при том разговоре, когда объект открыто продемонстрировал знание английского языка.
– Как же он мог совершить такую неосторожность? – вслух задал вопрос Кэмерон.
– Я же говорил, – Вильтон вытащил изо рта сигару, – судя по его реакции, это произошло случайно. Перед этим русские выпили, ну вот и развязался язык.
– Вы тоже так считаете? – Кэмерон посмотрел на Уорда.
– Не знаю, – ответил полковник, – я вот о другом сейчас думаю. Сразу я не придал этому значения, но английский у него был какой-то не такой.
– Акцент?
– Акцент был, но не слишком сильный. Но вот другое, не могу понять, что. Стоп! – Полковник даже подался вперед. – Он говорил не как англичанин, а как американец!
– Американец? – удивился Кэмерон.
– Да! Это был несомненно американский английский!
– Американец, – повторил Кэмерон уже задумчиво, – а ведь это многое объясняет, джентльмены!
– Что же именно?
– Мы все гадали, кто мог подвести агента к принцессе. Вот и ответ – американцы!
– Вы хотите сказать, что они смогли подготовить агента такого уровня за три месяца?
– Почему за три? Мы ничего не знаем о месте пребывания господина Мезенцева, начиная с осени семнадцатого года.
– Но насколько я понял, – возразил Уорд, – где-то с февраля восемнадцатого года он был уже в Екатеринбурге.
– Нет, он был в Сысерти, – Кэмерон с трудом выговорил это название, – формально работал на заводе, а на самом деле… Словом, время у американцев было, и не три месяца, а гораздо больше.
– Но зачем им это нужно? – удивился Вильтон.
– На этот вопрос я вам ответить не могу, но сэр Эллиот разберется, несомненно разберется. То-то мистер Гаррис сразу примчался из Иркутска в Омск, как только там появилась принцесса. Понятно зачем – ввести своего агента! – И капитан Кэмерон обрадованно рассмеялся.
Никаких официальных мероприятий по прибытии царского поезда в Екатеринбург не проводилось. В салоне царского спального вагона состоялась сугубо деловая встреча в узком кругу, на которой присутствовали командующий фронтом генерал от инфантерии Флуг, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Болдырев, военный министр генерал-майор Гришин-Алмазов и дежурный генерал при императрице Дитерихс. Ну и Николай, разумеется. В первые пять минут совещания на нем присутствовали также представленные императрице командиры Ижевской стрелковой бригады штабс-капитан Ефимов и Воткинской пехотной дивизии подполковник Молчанов.
После их ухода генерал Флуг сообщил первые предварительные итоги Пермской операции. Как выяснилось, к 1 января 1919 года было захвачено 37 орудий, 250 пулеметов, более 20 тыс. винтовок, более 10 миллионов патронов, более 10 тыс. снарядов, 297 паровозов, более 3 тыс. вагонов, большое количество топлива, промышленного сырья и материалов, мануфактуры и обмундирования, медикаментов и продовольствия. Доставшийся абсолютно целым Мотовилихинский пушечный завод кроме изготовления орудий мог ремонтировать паровозы и изготавливать бронепоезда.
Эта информация заинтересовала императрицу.
– А рабочие ушли с большевиками? – спросила она. – Я была в Перми совсем мало времени и даже не поинтересовалась.
– Вы были заняты более важным делом, – вступил в разговор Дитерихс, – а для другого у вас есть мы. Я поговорил с офицерами из подпольной организации и кое-что от них узнал. Оказывается, в начале декабря на заводе готовилось выступление против несправедливости большевистских властей.
Дитерихс достал из папки, лежавшей перед ним, какую-то бумагу и продолжил:
– Рабочие приняли резолюцию, вот она, в которой требовали в числе прочего «отменить жестокость, уравнить обывателей с большевиками в получении продуктов, воспретить всяким комиссарам носить кожаные куртки и фуражки, разъезжать в автомобилях».
– Да, – вздохнула императрица, – и тут большевики людей измучили. А что же дальше?
– Дальше городские власти ввели в Мотовилиху войска, арестовали более ста человек, многих из которых расстреляли. Так что по отношению к большевикам у тамошних рабочих имеется устойчивое чувство ненависти, а нас они встречали как освободителей.
– Это хорошо, надо, чтобы лояльность к нам у рабочих не исчезла. Алексей Николаевич, – обратилась императрица к Гришину-Алмазову, – завод ведь будет подчиняться военному ведомству?
– Думаю, да!
– Обратите на положение рабочих особое внимание. Надо добиться того, чтобы они работали не за страх, а за совесть! Пусть Омские железнодорожные мастерские будут вам примером. Надо обращаться с людьми по-человечески, и они горы свернут!
Императрица вздохнула и посмотрела на Флуга.
– Ну что, Василий Егорович, сдали Уфу?
– Сдали, Мария Николаевна, и, в связи с этим, считаю, что дальнейшее наступление Северной группы следует остановить. Часть войск передать в состав Центральной группы.
Тут разговор плавно перешел к тому, для чего, собственно, и собирались – к предварительному обсуждению весеннего наступления. Неожиданно для себя императрица столкнулась с единодушным возражением всех генералов относительно сроков его проведения. Маша хорошо запомнила все, что ей рассказывал Николай, и настаивала на проведении операции в марте-апреле. Апрель как раз категорически не устраивал генералов.
– Мария Николаевна, голубушка, – воздел руки к небу Болдырев, – но ведь в середине апреля все потечет, паводок, распутица! Обозы отстанут, артиллерия!
Спустя полчаса споров, красная как рак и совершенно растерянная императрица молча сидела и смотрела на таких же красных, но готовых продолжать отстаивать свою позицию, генералов. От них не укрылся беспомощный взгляд, который государыня бросила на Мезенцева.
– Мария Николаевна, – Флуг тяжело вздохнул, – я прошу вас великодушно нас извинить, но у нас сложилось мнение, что вы знаете что-то, что не знаем мы. У вас, по-видимому, есть какие-то сведения, которыми мы просим поделиться с нами. Тогда, возможно, мы изменим свою точку зрения. В конце концов, мы все присягнули вам на верность!
Маша вопросительно посмотрела на Николая.
– Что ты молчишь, Коля? Что делать?
– Действительно, кавалер, – усмехнулся Болдырев, – что молчишь? Я ведь давно стал подозревать, откуда ноги растут, уж больно ты не похож на известного мне солдата. Но вот объяснить ничего не могу, даже самому себе!
– Надо пригласить отца Серафима и полковника Познанского, – спокойно сказал Николай. – В конце концов, мы предполагали, что круг посвященных будет расширяться. Почему бы не за счет высокопоставленных военных?
– Странное сочетание: поп и жандарм, – пожал плечами Болдырев.
– А вы клятву будете давать, – усмехнулась императрица, – на кресте, и подписку о неразглашении тайны особой государственной важности.
Улыбки сами собой слетели с лиц генералов.
Нисколько не удивленный полковник Познанский взял подписки о неразглашении, а отец Серафим поднес к каждому крест. После чего Николай как-то даже буднично и уже привычно рассказал свою историю. Генералы были потрясены. Совершенно обалдевший Болдырев, изумленно глядя на Николая, произнес:
– Да, кавалер, что угодно мог предположить, но такое!
– Это Божья воля! Несомненно! – перекрестился Дитерихс. – Значит, Господь с нами!
– Господа, давайте вернемся к весеннему наступлению, – вздохнув с облегчением, вернула беседу в конструктивное русло императрица.
Николай как можно более подробно изложил ход весеннего наступления в своей истории, объяснил, откуда взялась привязка к датам – 4 марта и 28 апреля. Высказал и свои опасения по поводу изменившегося хода истории и все сильнее уменьшавшегося своего послезнания.
– Я просто боюсь, что что-нибудь пойдет не так, – признался он.
– Теперь вы понимаете, почему я настаивала на начале марта? – спросила императрица.
– Начало марта вполне приемлемо, – неожиданно выдал Дитерихс, – раньше не успеем, а позже будет только хуже. Вся беда в апреле. Вы говорите, в вашей истории войска завязли в середине апреля?
– Да, именно так! Начался паводок.
– Я, кажется, понимаю, что вы имеете в виду, Михаил Константинович, – Флуг погладил свою бородку, – нам надо уложиться в более короткие сроки и разгромить красных до середины апреля. Надеюсь, природные условия не изменятся!
– Делов-то, – буркнул Николай, – как два пальца об асфальт!
– Не знаю, при чем тут асфальт, но это следует из вашего же рассказа. Наше нынешнее преимущество: единое командование, лучшее снабжение войск и наличие резервов. В вашей истории резервный корпус Каппеля был задействован только в мае, когда было уже поздно. А если задействовать его раньше? Кроме того, у нас есть Чехословацкий корпус. Василий Григорьевич, – обратился Флуг к Болдыреву, – сможем мы до конца января разработать план весенней кампании с задачей окружить-таки 5-ю армию красных под Уфой и фланговым марш-маневром корпусов Каппеля и Гайды выйти к Самаре и отрезать Южную группу от Волги?
Николай, вспомнив, что в его истории при взятии Уфы белые чуть не захватили в плен Троцкого, шутливо обратился к полковнику Познанскому:
– Михаил Игнатьевич, а мы с вами сможем исхитриться и взять в Уфе товарища Троцкого, как говорится, на цугундер?
– Что-то вы, господа, уже в победители себя записали, – усмехнулся Гришин-Алмазов, – дело-то еще сделать надо. Вы лучше скажите, что с мобилизацией будем делать?
– С какой мобилизацией? – вскинулась императрица.
– С обыкновенной, – развел руками военный министр, – она, по сути-то, и не прекращалась.
– Как не прекращалась?
– Да успокойтесь вы, Мария Николаевна, речь идет о мобилизации лиц, достигших двадцати одного года. Эта мобилизация идет постоянно, в соответствии с законом. Уменьшать возраст призыва мы сочли сейчас нецелесообразным, хотя добровольцам не препятствуем. Беда в том, что из этих людей еще нужно сделать солдат, поэтому они поступают в запасные или кадровые полки, а не сразу на фронт. Василий Егорович и Василий Григорьевич поставили вопрос о развертывании полков первой линии из двухбатальонного в трехбатальонный состав. Использовать для этой цели призывников последних месяцев не удастся, не хватит времени на подготовку, войска надо пополнить.
– Что вы предлагаете, Алексей Николаевич? – напряглась императрица.
– Я предлагаю мобилизовать призывавшихся с 1908 по 1916 год. На шесть месяцев!
– Но это же фронтовики!
– Да, фронтовики, они-то нам и нужны – их ничему не надо учить, можно сразу направлять в войска.
– Но мы же обещали их не призывать!
– Обещали, согласен. Надо как-то объяснить людям, почему мы это делаем. Призвать только на шесть месяцев, а потом демобилизовать, нам этого времени должно хватить.
– Да, – вздохнула императрица, – демобилизовать тех, кто жив останется.
– Они солдаты, – развел руками Гришин-Алмазов, – мобилизация этих возрастов даст нам семьдесят тысяч обученных и обстрелянных бойцов.
– В моей истории тоже была такая мобилизация, – заметил Николай, – но до фронта они не доехали.
– Сейчас доедут, поверьте, – жестко сказал Гришин-Алмазов.
«А ведь он, пожалуй, прав, – подумал Николай, – Колчаку не по нраву пришлись такие люди, как Флуг и Болдырев, и многие другие, которые не считали адмирала ни военачальником, ни политиком. А он с его завышенными амбициями и болезненным самолюбием терпеть этого не мог, всерьез считая себя спасителем России. Вот и окружил себя посредственными военными, главное достоинство которых было в том, что они с ним не спорили и поддакивали. Сидел себе в Омске и оттуда командовал, не подозревая, а может быть, и подозревая, что на фронте на его приказы чихают с присвистом и воюют как умеют. А умели неважно».
– Хорошо, Алексей Николаевич, сразу по возвращении в Омск займемся этим вопросом. А что касается плана наступления, – императрица обвела генералов глазами, – то уж коли вы настроены столь решительно и рассчитываете справиться за месяц, то и мысли свои мне изложите через две недели! Время не ждет!
Как ни хотела императрица добраться до Омска к Рождеству, но не получилось, пришлось праздновать по дороге. В столицу царский поезд прибыл только 12 января. На перроне был выстроен почетный караул: казаки, солдаты и… красноармейцы?
Николай поначалу опешил, уж больно привычным глазу был вид этих солдат: шинели с «разговорами» и буденовки. Но быстро стало заметным отличие – «разговоры» были не красные, а зеленые, а на буденовках вместо звезд были нашиты двуглавые орлы тоже зеленого цвета. Погон на шинелях не было.
«Вот фигня, – подумал Николай, – ведь совсем незадолго до… до переноса сюда читал, что не Васнецов вовсе придумал эту форму, и не для парада победы над Германией! Пошили ее позже, уже в ходе Гражданской войны! Название „буденовка“ вообще из двадцатых. Сначала была „богатырка“. Откуда они взяли эту форму?»
Когда императрица обходила строй войск, выяснилось, что это красногвардейцы, а форму они получили со склада, где она лежала с 1916 года.
«Ясно, а впрочем, ничего не ясно, действительно другой мир, что ли? – Николай был весь в сомнениях. – Ага, а вот и генерал Жанен!»
Действительно, французский генерал, возглавляя группу иностранных военных, выдвинулся навстречу императрице и приветствовал ее со всей возможной почтительностью. Было видно, что ее красота произвела на него впечатление. После него государыню приветствовали верховный комиссар Франции граф Мартель, вручивший ей поздравительную телеграмму президента Франции Жоржа Клемансо по поводу взятия Перми, верховный комиссар Великобритании сэр Эллиот и генеральный консул САСШ мистер Гаррис. Глава японской военной миссии генерал Муто, целуя руку императрице, негромко попросил о встрече с ней, произнеся при этом слово «письмо». Встреча была тут же назначена и состоялась уже на следующий день.
На встрече, низко поклонившись, японский генерал передал императрице ответное письмо «супруги Божественного Тэнно Ее Императорского Величества Императрицы Садако». Ничего особенного в письме, написанном по-английски, не было – очень вежливое, приветливое письмо, выдержанное в лучших японских традициях. Самое важное генерал Муто озвучил устно.
– Ваше императорское величество, японское правительство уполномочило меня передать, что готово оказать вам любую потребную помощь в максимально быстрые сроки. Речь идет о поставках оружия, боеприпасов и других, необходимых вашей армии военных материалов. Кроме того, правительство надеется в максимально короткие сроки урегулировать все спорные вопросы. Японские войска в Забайкалье, Приамурье и Приморье получили приказ ограничить свою деятельность исключительно охраной железной дороги. В связи с нормализацией обстановки на этих территориях, численность японских войск будет сокращена. Божественный Тэнно дал указание правительству установить с Российской империей дипломатические отношения на уровне послов.
«Браво, – подумал Николай, – ночная кукушка прокуковала, а тэнно дал под зад своим министрам! Вот они и засуетились! Молодец Машка, использовала народную дипломатию, так сказать, на уровне императриц. Я бы ни за что такое не придумал!»