XXIV

Уже давно стемнело, но в овине никто не спал. Люди согрелись, поели горячего. Нуждавшихся в перевязке – перевязали. Матросов больше никто не беспокоил. Казалось бы, спи не хочу! Но сон не шел, совсем. Им выдали махорку и изголодавшиеся за последние дни по куреву мужчины яростно дымили. И говорили, говорили, обсуждая все, что произошло с ними за прошедший день, старательно обходя только одно событие. Самое последнее, когда девочка в белой блузке, называвшая себя императрицей Всероссийской, встала с ними к стенке.

– Нилыч, а ты давно ее знаешь? – спросил кто-то.

Ярышев вздохнул, затянулся, выпустил ядреный дым через нос.

– А как в пятом годе на сверхсрочную остался и на «Штандарт» попал, так и увидал их всех, и княжон великих, и наследника цесаревича. Он еще совсем малой был, на руках у матери.

– Царя много раз видел?

– Много.

– Ну и как он? Вблизи-то? Сатрап?

– Дурак ты! Приличный человек, вежливый, без гонора, мол, я царь, а вы все говно! Ничего такого. Голос никогда не повышал, даже если распекал кого, не ругался. Нет, может там, когда в сердцах, и позволял себе, но вот чтобы обматерить матроса, даже виноватого, не было такого! Всегда здоровался. Ну, если был в фуражке, то козырял, а если без, то «здравствуй, братец!» Семью свою сильно любил, с детьми часто играл. Они вообще «Штандарт» любили.

– А царица, какая она? Правда, что шпионка!

– Тю, дурень! Наслушался брехни всякой!

– Но она же немка!

– Ну и че? А царь кто? А Мария Николаевна?

– Не, ну она-то русская! Это ж видно!

– Ага, мать у нее немка, а она – русская! Ты хоть сам-то понял, че сказал? Вот Александр Третий, император, сказал: «Хочешь быть русским, будь им!» Понял? Как я понимаю, русский – это состояние души.

– Ну, а все же про царицу, а, Нилыч!

– Нормальная она была, болела только много, всегда грустная. Но на «Штандарте» как-то оживала, улыбалась, смеялась даже. Не чванилась совсем, тоже очень вежливая, ни грубого слова, ни крика. Но больше всего мы, конечно, девочек любили, великих княжон. Росли у нас на глазах. И вот что я вам скажу, братцы, правильно своих детей воспитывали царь с царицей. Вежливые, не чванливые, всегда общительные, особенно Мария Николаевна. Ее матросы, если бы могли, на руках бы носили. Когда царская семья приезжала, все говорили: «Завтра будет обход!»

– Царь, что ли, корабль обходил?

– Если бы! Нет, она, Мария Николаевна! Весь экипаж знала по фамилиям и именам, помнила имена жен, детей. Никогда не ошибалась. Память у нее на диво! В низы лазила. Офицеры ее гоняли, царица ругала, а она: «Я больше не буду, мама́!» а сама чуть погодя – шасть вниз. До кочегарки добиралась!

– Не может быть!

– Было! Рассказывали, машинист злится, кочегары уголь кидать бросили и стоят, смотрят. Что случилось? А на трапе великая княжна Мария тоже стоит и смотрит. Увели ее, понятное дело. Говорят, она потом плакала долго, жалко ей стало кочегаров, как же можно, сказала, в таком пекле работать?

– Ты это, Нилыч, – Демин задумчиво почесал себе нос, – дело, оно конечно, личное, но все же.

– Ты о чем?

– Почему ты утром перед ней на колени встал?

Ярышев помолчал пару минут, сворачивая новую самокрутку, обвел лица притихших, собравшихся вокруг него матросов, и начал рассказ.

– Было это в четырнадцатом годе, летом, аккурат мы с Черного моря вернулись. Семья-то царская кажный год в Крыму, в Ливадии, значит, лето проводила. Ездили они туда поездом, так быстрее, а «Штандарт» вокруг Европы туда приходил. В тот год ходили в Румынию с визитом, а потом неурочно вернулись на Балтику, царь-то тоже с семьей вернулся – порохом запахло, да.

А вышло так, что годом раньше женился я. Сколь годков бобылем проходил, на море и службе морской женатый. А тут зацепило, да как! И кто бы мог подумать – соседская девчонка! Мне в тот год отпуск дали, приехал к матери, то да се, мужские руки в хозяйстве не лишние. Тем более отца к тому времени давно Бог прибрал. Я ее и не признал сначала, помнил-то сопливой девчонкой, босая в рубашонке по двору бегала, а тут – пава! Глазищами стрельнула: «Здравствуйте, Илья Нилыч!»

И пропал Илья Нилыч с потрохами. Неделю помучился и упал ее родителям в ноги. Мать-то ее, Глафира, всполошилась, говорит: «Окстись, Илья! Мы с тобой ровесники, она же тебе в дочки годится!» А я одно талдычу: «Отдайте за меня Тоню!» Тут отец-то ее и говорит, мол, дело непростое, она ведь девчонка совсем – шестнадцать лет. Пусть сама решит. Позвали они Тоню, а она глазищами сверкнула и говорит: «Согласная я! Я Илью Нилыча уже сколько годков люблю!» Смотрю я на нее и понимаю, что это не я ее, а она меня выбрала.

Сыграли свадьбу, а через какое-то время понесла моя Тоня. И как раз в июне четырнадцатого срок пришел ей рожать. А мы аккурат только с Черного моря пришли. Я уже размышляю, как бы мне краткосрочный отпуск взять, а тут глядь, царская семья на «Штандарт» приехала – государыня, княжны, наследник, только царя не было. А правило такое, если царская семья на борту, то ни увольнений на берег, ни отпусков. Ладно, думаю, родят без меня. Тут меня с берега матрос знакомый окликает, наш, колпинский. Беда, говорит, у тебя, Нилыч, помирает твоя Антонина, разродиться не может. Я за голову схватился, что делать, не знаю! И слышу голос: «Что с вами, Илья Нилович? На вас лица нет!»

Смотрю, она, великая княжна Мария. Не знаю, братцы, почему, но выложил я ей все, как на исповеди! Выслушала она меня, помолчала, покусала себе губу и ушла. А через полчаса вызывает меня старший офицер и начинает драить, мол, что же ты, Ярышев, старый моряк, не мог прийти и все рассказать? Нашли бы выход, говорит, ты не последний человек в команде! Почему я должен от государыни упреки выслушивать? Тут до меня дошло, что это Мария Николаевна все рассказала своей матушке, а та пошла к старшему офицеру просить за меня.

– Рундук в зубы, – говорит старший офицер, – и чтоб через две минуты тебя на корабле не было. Мы сейчас отходим. Пять суток отпуска.

– Ну, меня два раза просить не надо было, рванул к трапу, только пятки сверкали. А там опять она, Мария Николаевна, и сует мне в карман какой-то конверт. Я сразу понял – деньги. Говорю: «Не надо!» А она ножкой топнула и уже приказывает: «Берите! Доктора наймите хорошего, лекарства понадобятся!» Смотрю, вахтенный начальник и вахтенный отвернулись, мол, мы ничего не видели. Словом, взял я деньги.

Как в воду глядела великая княжна – и доктор понадобился и лекарства. Ребеночек-то поперек лежал, потому и не могла разродиться моя Тоня. А повитуха – бестолочь. Доктор все сделал. И ребеночек родился, и Тоня моя жива осталась. Фото Марии Николаевны из журнала вырезала и в красный угол повесила, рядом с иконами, а с меня клятву взяла, что как увижу великую княжну, на колени перед ней встану и буду руки ей целовать!

Ярышев помолчал, борясь с волнением, а потом продолжил:

– На «Штандарте» я царскую семью уже не застал. Потом – война! Вот и получилось, что в первый раз после того увидел я Марию Николаевну только сегодня утром.

Тонечка очень переживала, когда объявили об убийстве царской семьи. Много плакала, в церкву ходила. А когда полк уходил из Кронштадта, провожать меня приехала вся в черном, как на похороны. И сказала мне: «Нам придется заплатить за ее смерть». Я только вчера понял, что она меня хоронила. А получилось, что Мария Николаевна жива! Вот я и думаю, что это Тоня моя и меня и всех нас вымолила у Бога. И вот что я вам скажу, братцы, товарищи мои дорогие, хоть я и большевик, но против Марии Николаевны я воевать не буду!

– Да, тут крепко подумать надо, с кем и за что воевать, – сказал плечистый матрос с забинтованной головой, – я тут малость поболтал с бородачами, пока нам пайку отвешивали. Интересные у них порядки в Сибирской армии – нижних чинов нет, вместо них рядовой состав и офицерский состав. Благородиев ликвидировали, обращение «господин» и чин – господин поручик, господин капитан. Офицеры с солдатами на «вы», не всегда, конечно, но многие придерживаются. За мордобой – сразу суд, как за уголовное преступление. Снабжение у них, сами видели какое. Но главное не это. Они говорят, что вроде как вышли три новых манифеста: «О земле», «О труде» и «О правах». Их они еще не видели, до фронта еще не дошло, но уже пошел твердый слух, что землю всю оставляют мужикам.

– Всю? И ту, что в семнадцатом забрали?

– Всю! Земля теперь будет только крестьянской, а более ничьей! Манифест «О труде» – вроде как о правах рабочих. Тут бородачи ничего толком сказать не могут, их этот вопрос мало волнует. Но вроде слышали, что все, из-за чего рабочие поднялись, там решено. Ну и права. Сословиям крышка, все уравнены в правах, что дворяне, что мужики.

– Так ведь и у большевиков так!

– Вот я и говорю, за что воюем? Может, договориться как-то – и по домам!

– Договориться, как же, – Ярышев зло сплюнул, – так тебе они отдадут власть!

– Так это ж твое руководство, Нилыч, а ты его так!

– Я большевик по убеждению, по совести, за должностями и чинами не гонюсь! Не для этого в партию вступал, не за пайки и привилегии! У самого вопросов много скопилось, задать только некому. Да и не ответит никто по совести. Так, наплетут про идею, про сознательность и все такое…

– Я тут подумал… – вступил в разговор молчавший до сих пор Демин, но закончить фразу ему не дали.

– О, Васичка думать может! – заржал кто-то.

Но Демина это не смутило, привык. Выждав с минуту, пока утихнет смех, он продолжил:

– Я тут вспомнил товарища Троцкого.

Опять грохнул смех.

– Васичка, ты в гости к нему ходил, что ли?

– Дурачье, вспомните, когда в Ярославле стояли, поезд Троцкого видели? Вот! Помните, никому выходить не разрешали, охрана набежала, то да се! Я за кипятком ходил, меня в вагоне не было. Ну, из вокзала тоже никого на перрон не выпускали, но я в первый ряд протиснулся. Смотрю, идет, весь в кожаном, фуражка кожаная, звезда и все такое. Охрана его тоже вся в кожаном! Проходит он мимо, а я, как положено по уставу, встал во фрунт, руку к бескозырке, и говорю: «Здравия желаю, товарищ Троцкий!»

– А он что?

– Да ничего, мимо прошел, как будто меня и не было вовсе. Я, конечно, не гордый, все понимаю, наркомвоенмор и все такое. Но только при старом режиме в Кронштадте, адмирал Вирен, на что уж был сволочь и шкура, но если его матрос по уставу приветствовал, то он всегда отвечал! А товарищ Троцкий не снизошел, да. Так вот я сейчас подумал, это самое, к слову о том, с кем воевать. Подумал, а вот встал бы товарищ Троцкий сегодня с нами к стенке под пулемет, как эта девочка встала?

– Хрена лысого он бы встал!

– Вот и я так думаю, что у девочки этой чести и совести на сто таких Троцких хватит, а может, и поболее. И я лучше буду служить внучке Александра Третьего, чем этой жидовской морде.

Во время завтрака, после которого императрица собиралась покинуть штаб штурмового батальона, она была оживлена и весела. По какому-то негласному соглашению, о вчерашнем не вспоминали. Но оно само напомнило о себе. Дежурный по штабу доложил, что о встрече с государыней просят двое матросов.

– Так зовите, – кивнула императрица.

Вошли Ярышев и Демин. Оба подтянутые, форма была приведена в порядок настолько, насколько это было возможно. Императрица вопросительно посмотрела на них.

– Боцман Императорской яхты «Штандарт» Ярышев!

– Машинист самостоятельного управления крейсера «Россия» матрос 1-й статьи Демин!

– Дозвольте обратиться, ваше императорское величество!

– Дозволяю, садитесь, – и поморщилась, – я говорю, садитесь! Слушаю вас.

Ярышев снял фуражку, Демин, соответственно, бескозырку, оба сели. Ярышев вздохнул и перешел к делу.

– Ваше…

– Мария Николаевна! Для вас, Илья Нилович, я – Мария Николаевна, хорошо?

– Как прикажете. Мы как бы делегаты от всех. От имени матросов просим вас принять нас на службу.

– Почему?

– Вчера вы, по сути, закрыли нас собой. Мы теперь все у вас в долгу, мы вам жизнью обязаны. Вот и хотим отслужить, как сможем.

Императрица посмотрела на Николая.

– Что скажете, Николай Петрович?

– На ловца и зверь бежит, – пожал плечами Николай, – я только на днях говорил, что нерационально использовать офицеров для патрульно-постовой службы в вашей охране. Их надо привлекать к оперативной работе. А для несения службы на стационарных постах матросы вполне подойдут, кроме того, ими можно укомплектовать экипаж «Заамурца». Вот машинист самостоятельного управления неужели с бензиновым мотором не справится? Да и комендоры найдутся, верно?

– Найдутся, – обрадованно воскликнул Ярышев, – и механики есть, и гальванеры!

– И в своих недавних товарищей стрелять не придется, – заметила императрица, – а то это всегда дурно пахнет.

– Позвольте, Николай Петрович, – не выдержал Волков, – вы что, хотите этих матросов взять в охрану государыни?

– Да. А что такого? Вы в них сомневаетесь?

– Ну, не знаю!

– Вячеслав Иванович, – улыбнулся Николай, – я думаю, что после вчерашнего эти люди любого, от кого будет исходить угроза государыне, порвут в клочья.

– Ага, на британский флаг! – сказал Демин и положил на стол свои пудовые кулаки.

– Илья Нилович, и вы, молодой человек, кстати, как вас зовут?

– Васичка, то есть Василий!

– Да? А мне Васичка нравится больше. Вы не против, если я вас так буду называть?

– Не против, – Демин покраснел до корней волос.

– Так вот, нужно будет принести присягу и надеть погоны.

– Это понятно.

– А где ваш мичман?

– В овине остался.

– Почему?

– Он вас стесняется, – усмехнулся Ярышев, – а господ офицеров боится.

– Боится? Но почему?

– Ну как почему? Он же за красных пошел воевать.

– Господин поручик, – обратилась императрица к дежурному, – будьте любезны, пригласите сюда мичмана.

Спустя пять минут молодой офицер, то краснея, то бледнея, стоял перед императрицей.

– Мичман Исаков по вашему приказанию прибыл.

– Что же вы такой стеснительный, мичман? – поинтересовалась императрица, морща лоб и пытаясь вспомнить, где слышала эту фамилию. Ее взгляд привычно остановился на Николае, и тот едва заметно моргнул.

– Как ваше имя и отчество?

– Иван Степанович.

– Откуда вы родом?

– Село Аджикенд Елизаветпольской губернии!

– Тем более! Вы – кавказец! Смелее надо быть, решительнее! Вам матросами командовать! Вот Демин, например, ничего не боится, он вам спуску не даст!

– Матрос ребенка не обидит! – ни на кого не глядя, буркнул Николай, офицеры ответили дружным смехом. Мичман вконец смутился.

– Мне теперь погоны гардемарина надо искать, да? – грустно спросил он.

– Зачем? – удивилась императрица.

– Чин мичмана мне присвоили в марте 1917 года, а я слышал, что в Сибирской армии принято только императорское чинопроизводство.

– Вот именно, императорское, поэтому ваш чин я подтверждаю. Илья Нилович, как, примут матросы такого командира?

– Иван Степанович был с нами все это время, не струсил и не сбежал, и вчера был с нами, там у овина.

– Ну что же, – улыбнулась императрица, – будем делать из него адмирала.

Она уже вспомнила, что слышала об этом человеке от Николая. Он был из второго, составленного ею для самой себя списка, который она держала в голове. Списка людей, которые отличились в истории Николая, и которых необходимо было находить и продвигать теперь. В истории Николая этот молоденький мичман стал адмиралом флота Советского Союза и Героем Советского Союза. Его именем называли улицы и военные корабли.

Сам же Николай пребывал в некотором недоумении – насколько он помнил, адмирал Исаков весь период Гражданской войны провел на Балтике. Ни на Урале, ни в Сибири его точно не было!

«Может быть, это действительно параллельный мир? Впрочем, какая разница!» – подумал он.

– У нас есть одна просьба, Мария Николаевна, – продолжил Ярышев. – Мы сохранили знамя полка и хотели бы, чтобы оно осталось у нас.

– Знамя красное? – спросил Пепеляев.

– Красное!

– Красный цвет сам по себе ни о чем не говорит, Анатолий Николаевич, Спас Нерукотворный тоже на красном стяге! Могу я увидеть это знамя?

Ярышев кивнул. Демин встал и, отвернувшись, задрал форменку – под ней вокруг его торса был обмотан алый шелк знамени. Он аккуратно расстелил его на столе. Прямоугольник знамени был по краям обметан желтой ниткой. С одной стороны на ткань была нашита надпись «1-й морской Кронштадтский полк» белого цвета, с другой – тоже белые серп и молот и надпись «За Советскую власть!»

– Знамя нужно будет переделать, – решительно заявила императрица, – во всяком случае, его оборотную сторону. А выглядеть она должна… Господа, есть у кого-нибудь лист бумаги и карандаш?

И то, и другое нашлось, и императрица начала быстро рисовать что-то на листе бумаги.

– Ну вот, так гораздо лучше и больше соответствует новой принадлежности полка. Посмотрите, Илья Нилович, – она протянула лист Ярышеву, вокруг которого сгрудились офицеры, заглядывая ему через плечо.

– Охренеть! – не сдержался Ярышев.

С листа бумаги на него смотрел двуглавый Императорский орел со всеми положенными регалиями, только в лапах своих, вместо скипетра и державы, он держал серп и молот. Надпись «За Советскую власть!» сохранилась, но теперь к ней добавилась и надпись «За Государыню Императрицу!»

Полтора десятка человек ошеломленно смотрели на императрицу, а она, кокетливо обведя всех взглядом, произнесла:

– Здорово я придумала, да? Вернемся в Омск, я попрошу Шанину, и ее девочки все сделают в лучшем виде!

Глядя на ее рисунок, Николай подумал, что вполне вероятно, все они впервые видят эскиз будущего герба Российской империи. И, судя по лицам окружающих, подобная мысль посетила не только его.

Спустя пару часов государыня, ее маленькая свита и конвой покинули расположение 5-го Томского полка. Матросам предстояло проделать немаленький путь до ближайшей железнодорожной станции пешком, правда, будучи уже обмундированными по-зимнему.

Маша пребывала в прекрасном настроении. Кобыла под нею шла тихой рысью, не мешая ее мыслям. Сопровождавшие ее генералы и офицеры, видя задумчивость императрицы, старались ее не беспокоить. Николай заметил, что относиться к ней все они стали немного по-другому. Ее поступок, там у овина, заставил их смотреть на нее снизу вверх, с искренним уважением и восхищением.

Неожиданно впереди, чуть левее лесной дороги, по которой они ехали, ударили выстрелы. Едва ли не половина Оренбургской сотни умчалась вперед, оставив императрицу с половиной конвоя. Зло выматерившись, Николай вытащил из кобуры «кольт» и крикнул: «Стой!» Офицеры, обнажив оружие, окружили государыню. Впрочем, все обошлось. Как выяснилось, это какая-то казачья часть гоняла по лесу остатки красных гусар. Неожиданный удар казаков Императорского конвоя позволил покончить с ними. Веселые станичники подтащили к императрице пленного.

– Вот, матушка, ихний командир!

Перед императрицей стоял высокий человек с красивым породистым лицом, которое не портил даже расплывавшийся под глазом синяк. Голубые глаза смотрели на нее без страха, даже с вызовом. Под распахнутой шинелью был виден зеленый доломан и красные чакчиры.

– Представьтесь, пожалуйста, – мягко попросила императрица, и было видно, что статный молодой краском понравился ей.

– Комэск Рокоссовский, Первый Уральский кавалерийский имени товарища Володарского полк.

– Володарский? А кто это? – поинтересовалась императрица.

– Революционер, – односложно ответил Рокоссовский.

– Никогда о таком не слышала. Он что, имеет отношение к кавалерии?

– Не знаю. Наверное, нет.

– А почему тогда полк назвали его именем?

– Его убили, кажется летом.

– Ну и что? С тем же успехом полк можно было назвать именем Робеспьера. Тоже был революционер, да и убит был гораздо раньше, в восемнадцатом веке. Разве плохо звучало бы «Уральский кавалерийский имени Робеспьера полк». – Императрица явно веселилась, краском это понял и засмеялся, чем еще больше расположил ее к себе.

– Вы гусар?

– Нет.

– А почему на вас гусарский мундир? Темно-зеленый доломан, это, кажется, 17-й Черниговский гусарский полк, да? – Императрица вопросительно посмотрела на Волкова. Тот кивнул.

– Что было на складе, то и выдали, – пожал плечами Рокоссовский.

– А вы где служили? Какой у вас чин?

– 5-й драгунский Каргопольский полк, младший унтер-офицер.

– Награды?

– Георгий четвертой степени и три Георгиевских медали.

– Отменно! Но послушайте, вы ведь дворянин? Или я ошибаюсь? Рокоссовские – это же старинный шляхетский род. Уж в этом-то я разбираюсь!

– Да, я дворянин, – согласился Рокоссовский.

– Почему же тогда только унтер-офицер? Вы что же, пошли в армию не вольноопределяющимся?

– Никак нет, добровольцем.

– Странно все это. – Императрица задумалась, немного наморщила лоб, вспоминая что-то.

Рокоссовский откровенно любовался ею – статная молодая девушка в ловко сидевшем на ней полушубке, в кокетливо сдвинутой набок мерлушковой шапочке с красным башлыком, надетой поверх простого крестьянского платка, раскрасневшаяся от мороза, с лучистыми синими глазами, она была чудесно хороша в это солнечное зимнее утро.

– Ну ты, – двинул его в бок стоявший рядом казак, – хорош пялиться!

– Вы знаете, кто я? – прервала молчание императрица.

– Знаю, Омская императрица, – ответил пленный.

– Почему омская? – удивилась государыня.

– Не знаю, – пожал плечами краском, – так на политзанятиях говорили.

– Но вы-то сами ведь достаточно образованны, чтобы понимать, что никакой Омской императрицы быть не может. Может быть только Всероссийская императрица.

– Понимаю, – Рокоссовский неожиданно склонился в полупоклоне и добавил: – Ваше императорское величество.

Императрица улыбнулась и приказала:

– Верните ему оружие!

Рокоссовский растерянно прижал к груди шашку и кобуру. Продолжая улыбаться, императрица склонилась с седла.

– Вы свободны, комэск, можете идти к своим, тут недалеко. Но мне кажется, что «ротмистр Рокоссовский» звучало бы лучше, чем комэск! Тем более – «генерал-фельдмаршал Рокоссовский»! Подумайте над этим! Будем надеяться, что у вас еще все впереди!

Императрица засмеялась и слегка шлепнула свою лошадь нагайкой, после чего кобылка потрусила по дороге. Но не проехав и десятка метров, августейшая всадница неожиданно остановилась и, повернувшись к Рокоссовскому, смотревшему ей вслед, крикнула:

– Берегите себя, Константин Константинович! – и пустила лошадь в галоп.