XXIII

1-й морской Кронштадтский полк погибал. Седьмые сутки, теряя людей, он метался в узком огненном кольце между деревнями Верхние Исады, Сая и Березовая Гора. По приказу командира 30-й стрелковой дивизии Блюхера полк вводился в бой разрозненно – батальонами, а то и ротами, действуя в режиме пожарной команды. Матросы толком не умели вести сухопутный бой, плохо знали местность. Белые на лыжах обходили подразделения полка, отрезали их друг от друга и уничтожали. Часть моряков вместе с отрядом красных гусар Особой бригады прорвалась из кольца, остальные нашли себе убежище на клочке непростреливаемой земли под берегом речки Барда. Берег был невысокий, от силы в человеческий рост и то не везде. Почти сразу начинался лед. На нем и сидели. Офицерский штурмовой батальон прижал матросов плотно, расчет с наступлением темноты перейти реку по льду не оправдался. Белые все время бросали ракеты, освещая лед, а пулеметы, установленные на чердаках крайних домов деревни Сая, держали реку под обстрелом.

Бывший боцман императорской яхты «Штандарт» Илья Ярышев сидел, привалившись спиной к обрыву, и с тоской смотрел на звезды. Умирать не хотелось совершенно. До слез не хотелось, до тоскливого волчьего воя. Все эти дни рядом с ним погибали молодые, а его смерть обходила стороной. Но он знал – это ненадолго. Как там сказала Тоня, провожая его на фронт: «Нам придется расплатиться за ЕЁ смерть». Провожала вся в черном, как на похоронах, знала, что не вернется. Ах, Тоня, Тоня! Ярышев закрыл глаза и перед ним встали, как живые, лица жены и дочки – так внезапно и так поздно обретенное счастье!

Старый моряк заскрипел зубами, ведь знал же, понимал, что полк обречен! С самого начала все пошло не так! Ходил же к Флеровскому, ругался, требовал отнестись к формированию полка ответственно! Да что толку, Флеровский, даром что комиссар Балтфлота, а ни разу не моряк! Вот и сформировали не полк, а неизвестно что! Только четверть состава полка были кадровые матросы с кораблей – 1-й бригады линкоров и 2-й бригады крейсеров. Остальные – призванные по мобилизации в Красную армию и отправленные на флот новобранцы. Какие это моряки? Это даже не салаги, это сброд! Дальнейшие события показали, что он, Ярышев, был прав – по дороге до Перми половина полка дезертировала. Другую половину бросили в бой – затыкать дыры во фронте. Впрочем, фронта как такового не было, бои шли только за населенные пункты, поскольку вокруг был лес, тайга, непроходимая и страшная. Но их противник чувствовал себя в этом лесу, как рыба в воде. Ярышев убедился, что белые воюют лучше, грамотнее. Они не неслись с гиканьем и свистом на пулеметы, они тихой сапой на лыжах лесом обходили позиции моряков и били с тыла. С дисциплиной в полку было плохо, особенно у мобилизованных. Часовых не выставляли, а если и выставляли, то те по большей части дрыхли. В Верхних Исадах 5-ю роту офицеры, а последние дни кроме сибирских стрелков им противостоял Офицерский штурмовой батальон, взяли тепленькими, пьяненькими и спящими. В одном исподнем выгоняли из изб на снег и били штыками. Рота погибла вся. Ярышев опять заскрипел зубами от злости. Офицеры-штурмовики воевали умело и жестко, ясное дело, кадровые, все прошедшие Германскую. Матросов они в плен не брали.

«Долго еще не забудется март семнадцатого в Кронштадте и Гельсингфорсе, – подумал Ярышев, – ох как долго!»

Из Саи их выбили вечером, навалились с трех сторон и стали теснить к реке. В этой группе матросов из разных рот остались одни старослужащие – даже самые молодые были еще довоенного призыва. Дрались отчаянно, да что толку? Может, и прорвались бы, но не бросать же раненых. Вот и оттеснили их к реке, на лед, на мороз. Сколько выживет к утру? Из Кронштадта они ушли без шинелей, в бушлатах и бескозырках, в сапогах. Теплые вещи обещали выдать на фронте. Шиш! Хорошо хоть у всех башлыки были! Но зима здесь не как на Балтике – половина людей поморожены. А сибирцы в полушубках, в папахах, в валенках! Сытые, здоровые и патронов у них завались! Так какого же черта морского заварили всю эту кашу? Чтобы вот так зазря людей губить? Сколь уже побито, и сколь еще будет побито! Где светлое будущее строить будем, в пустыне? Мировую революцию они хотят, а с одним полком разобраться не могут! И мат, тяжелый мат в боцманский большой загиб сорвался с губ Ярышева и улетел в темноту.

Горбатая тень метнулась к нему справа – это на четвереньках подполз Демин, матрос с крейсера «Россия», трюмный машинист, весельчак и балагур, в общем трепло, каких мало. Но матрос справный и толковый. Сейчас он был при Ярышеве кем-то вроде вестового.

– Нилыч, – прохрипел Демин сорванным голосом, – ты чего ругаешься?

– Сильно радуюсь, Васичка! – буркнул в ответ Ярышев.

Васю Демина все звали именно так, Васичкой, причем по его же собственному желанию. Ну, придурь такая была у парня!

– Тебе чего? – спросил боцман.

– Так посылали же!

– А, ну и что?

– Всех обполз, всех посчитал! В строю сто двадцать семь человек, по большей части попятнанные, кого больше зацепило, кого меньше. Но винтовку держать могут. Раненых – семьдесят семь. К утру часть помрет, точно! Медикаменто́в нет, дохтура нет!

– Боеприпасы?

– По пять патронов на винтовку, пол-ленты на пулемет.

– Ясно, на две минуты боя!

– Гранат много – тридцать две штуки. Я что думаю, Нилыч, – Демин придвинулся к Ярышеву, – как офицера пойдут, мы их гранатами, а потом – на руку! Живыми не дадимся! А?

– Не пойдут.

– Что?

– Не пойдут, говорю, офицера. На хрена им под пули и гранаты твои подставляться. К утру у нас треть народу передохнет, а потом они на том берегу пулемет поставят и перестреляют нас, как кроликов.

– Значит, хана? А, Нилыч?

– Хана, Васичка!

Демин придвинулся к боцману поближе, чтоб было потеплее, и замолчал.

Удивительно, но Ярышев даже заснул, сам не заметил как. Проснулся, когда солнечный луч мазнул по его лицу. Проморгавшись и протерев глаза, он как-то отстраненно стал наблюдать за тем, как на другом берегу речки, на пригорке, несколько человек в офицерских шинелях и папахах устанавливали пулемет.

«Ну вот и все, – подумал он, – а что тихо-то так?»

Откуда-то с левого фланга, не пригибаясь, к нему бежал Демин.

– Ты что, охренел? – воскликнул Ярышев скорее по привычке, один черт от пулемета на другом берегу укрытия не было.

– Это самое, Нилыч! – на Демине не было лица. – Там, там, это самое, там эти, как их…

Ярышев поморщился – у Васички были проблемы с ясным выражением собственных мыслей.

– Ну?

– Парменлатеры! Во!

– Парламентеры?

– Ага, точно! Мужик и баба!

– Баба? – изумился Ярышев. – Какая баба?

– Русская, стало быть.

– Васичка, ты идиот? Я спрашиваю – что за баба? Почему?

– А я знаю? Ты спал, они от околицы сначала свистнули, мол, не стреляйте. А потом энти подошли с белым флагом. Мужик в форме не нашей и без погон, а баба – штатская, в полушубке и платке, местная что ли.

– Местная? Парламентер? – Ярышев встал, несколько раз присел, разминая затекшие ноги и не чувствуя пальцев.

– Где мичманец? – спросил он о единственном оставшемся с матросами офицере. Никто из матросов не понимал, почему этот мальчик с ними, зачем он вообще записался в полк. Толку от него не было никакого, но вот уцелел.

– Так он там был, на левом, – ответил Демин, – сейчас с бабой разговаривает.

Формально старшим был, конечно, мичман, но фактически командовал он, Ярышев. Он был старше всех по возрасту, да и сроку службы. Его уважали и слушались.

Одернув бушлат и поправив фуражку, Ярышев, не скрываясь, зашагал на левый фланг – пока здесь парламентеры, офицеры стрелять не будут.

На левом фланге обрывистый бережок сходил на нет, а река делала поворот. Ярышев сразу увидел десятка два матросов, окруживших кого-то, кто стоял посередине. Чуть дальше, у околицы деревни, была видна группа офицеров, причем явно старших, наблюдавших за тем, что происходило у берега реки. Пробираясь сквозь толпу матросов, Ярышев услышал слова мичмана, видимо отвечавшего на вопрос:

– Я Морской корпус не заканчивал, я закончил Отдельные гардемаринские классы, в марте семнадцатого года закончил.

– Так вы черный гардемарин? – задала вопрос невидимая еще Ярышеву женщина. Задала голосом, от которого у него волосы встали дыбом.

«Не может быть», – подумал он и стал яростно расталкивать матросов, теснившихся вокруг разговаривавших.

– Да пустите же, мать вашу!

Наконец он пробился вперед и смог увидеть парламентеров. Молодой крепкий парень с белым флагом в руке и, как правильно определил Демин, в куртке иностранного покроя без погон стоял чуть сзади девушки, разговаривавшей с мичманом. Наметанным глазом Ярышев сразу определил, что парень не офицер. И вообще, не из благородных. Девушка же, напротив, несмотря на свою простую одежду – полушубок и домотканый крестьянский шерстяной платок, была отнюдь не крестьянкой и, тем более, не местной. Выдавали ее и серые замшевые перчатки на руках, совершенно не вязавшиеся с остальной одеждой. Быть может, встреть он ее при других обстоятельствах, как-то мельком, не узнал бы – четыре года прошло, и девушка-подросток превратилась в женщину. Но глаза! Других таких глаз он не видел ни у кого – огромных, синих, смотревших на него с радостным удивлением. И узнала она его быстрее.

– Илья Нилович, вы?

А у него слова застряли в горле.

– Я, да… А вы… А как же…

– Вы считали меня погибшей? – поняла она. – Да, я почти погибла. Была ранена и меня закопали бы, как и остальных, но вот Николай Петрович, – она, обернувшись, посмотрела на своего спутника, – вытащил меня из могилы.

Ярышев не мог оторвать от нее глаз, а в голове жарко билась только одна мысль: «Жива, жива, ОНА жива!» Видимо, что-то было в его лице такое, от чего стоявшие вокруг матросы разом замолчали. Наконец, выйдя из оцепенения, он снял фуражку и под изумленными взглядами моряков шагнул вперед, а затем встал перед ней на колени и прижался губами к ее руке.

– Что это вы делаете, Илья Нилович! – воскликнула она, отбирая руку и отступая на шаг. – Немедленно прекратите, я этого не люблю!

Продолжая стоять на коленях, боцман обвел матросов взглядом и сказал:

– Братцы, это ее императорское высочество великая княжна Мария Николаевна!

– Илья Нилович! Во-первых, немедленно встаньте, – девушка даже ногой топнула, и Ярышев встал, – а, во-вторых, если вы не знаете, то 4 ноября в Омске был оглашен Высочайший манифест о моем восшествии на престол Империи Российской. Так что я уже не высочество, а величество. Впрочем, для вас это ничего не меняет, вы и раньше меня не титуловали, не нужно и сейчас.

Бог его знает, что подействовало на матросов, то ли вбитые годами службы требования устава, то ли поведение Ярышева, то ли все вместе, а только стоявшим у околицы офицерам во главе с командиром 1-го Средне-Сибирского армейского корпуса полковником Пепеляевым было хорошо видно, как окружавшие императрицу матросы вдруг сняли бескозырки.

– Что делается-то, что делается, – только и смог выговорить подпрыгивавший от мороза рядом с Пепеляевым командир Офицерского штурмового батальона капитан Урбанковский, – матросня, а? Признала государыню, а? Что делается!

– Илья Нилович и вы, мичман, господа матросы, – молодая императрица обвела всех взглядом, – надеюсь, вы понимаете, что ваше положение безнадежно? Я предлагаю вам сдаться на милость победителя. Мне ваша смерть не нужна!

– На милость? – спросил кто-то из матросов. – Скажите лучше, чтоб господа офицеры в штыковом бое попрактиковались!

– Мне известны эти случаи, и я их категорически не одобряю! Но и вы должны понимать – это эксцесс! Идет гражданская война и матросы далеко не всегда оставляют о себе добрую память. Скорее наоборот! Видела я одного такого в Екатеринбурге, – императрица скривила губы, – революционного альбатроса. Сама бы ему с удовольствием лоб йодом намазала!

– Зачем? – удивился мичман.

– Затем, чтобы пуля, входя в мозг, – императрица с сожалением посмотрела на молодого человека, – не занесла инфекцию!

Пепеляев вздрогнул от разнесшегося над рекой громового хохота.

– Господи! – едва не взвыл он. – Да что она им, анекдоты, что ли, рассказывает?

Но императрица рассказывала вовсе не анекдоты.

– Я предлагаю вам сдаться в плен лично мне. Даю слово, что всем будет сохранена жизнь, гарантирую достойное обращение в плену. Раненым будет немедленно оказана медицинская помощь. Если вы не доверяете моим словам, спросите у Ильи Ниловича, он меня знает очень давно. Думайте, у вас есть полчаса. А я что-то замерзла, пойду.

Она повернулась и, подхватив своего сопровождающего под руку, пошла прочь. Однако, сделав пару шагов, остановилась.

– Илья Нилович, а как все закончилось с вашей супругой? Я ведь так ничего и не знаю.

– Вашими молитвами, Мария Николаевна, – ответил Ярышев, – жива моя Тоня и разродилась тогда благополучно.

– А кто родился?

– Девочка. Четыре годика уже.

– Назвали как?

– А как мы могли ее назвать? Марией и назвали. В вашу честь, стало быть.

– Хорошо, – улыбнулась императрица, – Илья Нилович, что бы ни случилось, я про них не забуду.

Ярышев молча смотрел ей вслед и не понимал, как она вообще здесь оказалась в этой кунгурской глуши.

«Это Тоня, – подумал он, – Тонечка моя вымолила».

– Нилыч, – вывели его из раздумий матросы, – что делать-то будем? Можно ей верить?

– Если кому-то в этом мире можно верить, – вздохнул Ярышев, – то только ей.

Между тем в кунгурских лесах молодая императрица оказалась, по мнению Николая, исключительно по своей дури. Первоначально ее посещение фронта предполагалось ограничить штабом 1-го Средне-Сибирского корпуса и некоторыми тыловыми частями. Но затем аппетит разыгрался и зашла речь о посещении передовых позиций. Пепеляев и предложил относительно безопасный кунгурский участок фронта.

– Поверьте, – сказал он Николаю, – на пермском направлении гораздо хуже. Под Кунгуром у красных очаговая оборона, только населенные пункты. Возможностей для безопасного маневра гораздо больше.

Когда императрица узнала, что в этом районе ведет боевые действия Офицерский штурмовой батальон, она загорелась и захотела посетить именно эту часть. Похоже, что идея скрестить ужа с носорогом – влить офицерский батальон в Ижевско-Воткинскую рабочую дивизию – ее еще не оставила. Так, собственно, государыня с небольшой свитой и конвоем из сотни оренбургских казаков и оказалась в деревне Сая, где ей, к бесконечной ярости Николая, непременно захотелось лично поучаствовать в пленении матросов-кронштадтцев.

– Самоуверенная дрянь! Профурсетка! Дура, господи, какая же ты дура! Ты же все нервы из меня вытянешь! Я тебя выпорю! Дай только добраться до поезда, я тебя непременно выпорю! Всю задницу тебе отполосую! – бормотал ей в спину Николай, пока они шли обратно к околице.

Маша только улыбалась. Выпороть ее Николай обещал уже не раз, но все как-то руки у него не доходили. А вот целовал он ее красивую круглую попку неоднократно. «Господи, о чем я думаю!» – испугалась Маша.

Офицеры во главе с Пепеляевым (хотя формально старшим в чине был генерал-майор Дитерихс) встретили императрицу с ликованием и облегчением – всем пришлось пережить несколько напряженных минут. Но длилось это недолго.

– Вы только посмотрите! – воскликнул капитан Урбанковский.

Из-под берега на открытое место перед околицей, неся раненых, начали выходить матросы. Они складывали винтовки на снег и молча строились. Почти все были ранены или в разной степени обморожены. Небритые лица, грязные бинты, изорванное обмундирование – вид их производил гнетущее впечатление. Особенно на фоне солдат 5-го Томского сибирского полка, стоявших вокруг с винтовками наизготовку и одетых в добротные новенькие полушубки, валенки, папахи. На многих были необычного вида суконные кепи. Николай, увидевший их здесь впервые и помнивший, что в другой истории их именовали «колчаковками», тут же запустил в оборот, воспринятое на ура другое название – «пепеляевки».

– Ты смотри, а, – переговаривались между собой матросы, – вот так воевать можно. Полушубки, валенки, и морды смотри какие сытые. Видать, белое командование о людях заботится лучше нашего.

– Наши только горазды глотку драть, – сказал кто-то, – проявляйте сознательность, товарищи, проявляйте сознательность! А сами жрут в три горла и девок трахают! Советская власть! Я в гробу видал эту власть, когда у меня пальцы синеют!

Ярышев в дискуссию не вступал, могли и морду побить. Злость и обида на власть, бросившую их в зимнюю тайгу раздетых, плохо вооруженных и необученных против отборных сибирских частей, фактически на убой, была сейчас в людях очень велика.

Мичман, краснея от волнения и сбиваясь, сделал доклад императрице, старательно именуя ее полным титулом. В ответ слово взял Пепеляев.

– Вон на окраине деревни два овина, занимайте оба, в одном раненые, в другом – остальные. Там есть печки и дрова. Раненым окажут помощь, – возле ближнего овина действительно уже стояла санитарная двуколка, – через полчаса будет горячая пища. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не оказалось, все было предельно ясно.

– Ваше императорское величество, – Пепеляев повернулся к императрице, – прошу вас в штаб к утреннему табльдоту. Перекусим чем бог послал.

Овин, где разместили пленных матросов, оказался сухим и теплым. Уже затопленная кем-то печь распространяла вокруг себя благодатное тепло. То тут, то там раздавались стоны и тихие ругательства – у многих начали отходить обмороженные участки тела и конечностей.

– Эх, баньку бы сейчас, – вздохнул кто-то из матросов.

Сразу с разных сторон начались комментарии и подколки, мол, не просто в баньку, а с бабенкой посисястее.

За широкой дверью овина послышалась какая-то перебранка, затем лязгнул засов и в дверном проеме появился поручик с наганом в руке.

– А ну, матросня, выходи на перекличку!

Толком ничего не поняв, тихо ругаясь, матросы потянулись к выходу. Подталкиваемые прикладами угрюмых стрелков-томцев, они собрались у глухой стены овина, и только сейчас, когда дергавший щекой поручик отошел в сторону, увидели наведенный на них пулемет.

– Быстро как, – с тоской произнес Демин, глядя на пулемет, – я и согреться не успел. Вот тебе и слово царское, Нилыч!

– Не может быть! Не могла она! Не верю!

– Счас тебя свинцом накормят, сразу поверишь!

Обед в штабе, а точнее в горнице самой большой и богатой избы в деревне, был в самом разгаре, когда с криком и матерным воем, разбросав всех, кто пытался ему помешать, в горницу ввалился солдат с винтовкой, красный от бега, без папахи, с вытаращенными глазами. Его зрачки метнулись по повскакавшим со своих мест офицерам и остановились на девушке, сидевшей за столом.

– Там матросов убивают!

Пулеметчик, примеряясь, поводил стволом пулемета из стороны в сторону. Поручик плюнул на снег и поднял руку.

«Ну вот и все», – подумал Ярышев.

Удивительная в своей несуразности женская фигура, без верхней одежды, это на морозе-то, в юбке и светлой блузке, выметнулась откуда-то из-за овина и встала с матросами. В первый ряд, между Ярышевым и Деминым. Ярышев замер, онемев от ужаса, но поручик, бросив руку вниз – «огонь!» – тут же ударом ноги подбросил ствол пулемета и очередь ударила в бревна над головами матросов. В то же мгновение набежавший Николай ударил его в ухо, а пулеметчику заехал ногой по печени. А потом добавил еще пару раз, пока пальцы солдата не отпустили рукоятки пулемета. Сразу кругом стало много народу, поручику скрутили руки. Николай, пошедший было к Маше, наткнулся на ее взгляд и остановился. Шагнувшего следом Пепеляева она остановила ладонью – стой! Стало тихо. Теперь в центре внимания всех прибежавших на выстрелы офицеров и солдат была по-прежнему молча стоявшая у стены овина черная глыба матросов за спиной у девушки в белой блузке.

Николай подумал, что она успела бы добежать и до поручика, тем более что, увидев ее, он вряд ли стал бы стрелять. Но Маша поступила по-другому, так как не могла не поступить – ведь она дала слово. И она встала с ними к стенке, и теперь они все были у нее за спиной.

Николай видел растерянные лица Пепеляева, Дитерихса, Волкова, полковника Уорда, Кэмерона и журналиста Вильтона, увязавшихся в эту поездку, других офицеров и солдат. До них только сейчас дошло, что сделала на их глазах эта девочка в белой блузке – царская дочь, правнучка нескольких европейских королей и русская императрица. Судя по лицам матросов, они тоже это поняли. И теперь это были не просто пленные матросы, это были ЕЁ матросы.

Демин сорвал с плеч грязный замызганный бушлат и бережно накинул ей на плечи.

– Не побрезгуйте, ваше величество, холодно, застудитесь.

Императрица кивнула.

– Спасибо.

К ней подвели поручика.

«Явный психопат», – подумал Николай, видя, как у поручика дергается лицо.

– Как вы посмели, поручик? – императрица говорила, не повышая голоса, но слышно было всем, такая стояла тишина. – Мы дали свое слово. Как вы посмели?

В ответ поручик начал сбивчиво что-то говорить о проклятой матросне, революционных выродках, о том, что «нас они не щадят», о том, что надо мстить, и, наконец, закончил словами о сожженной усадьбе в Петроградской губернии. Выдохнувшись, он замолчал.

– Усадьбу, значит, сожгли, мстить надо, – глядя поручику прямо в глаза своими почерневшими до угольного цвета глазами, сказала императрица. – У меня убили отца, мать, троих сестер и брата, убили у меня на глазах, а вы мне про усадьбу? Чтобы отомстить, мне нужно пол-России поубивать, кем я потом править буду?

Она опустила руки на плечи поручика и, как показалась Николаю, без видимого усилия оторвала от шинели погоны. Отшвырнув их в снег, императрица подняла глаза на Пепеляева, бледного как смерть.

– В штрафную роту, рядовым!

Поручика увели, а императрица, отдав Демину бушлат, корнет Марков заменил его полушубком, сделала несколько шагов вперед и повернулась к матросам лицом.

– Господа матросы, я приношу вам свои извинения за действия этого… бывшего офицера. Ничего подобного более не повторится. Ступайте греться, сейчас вас покормят.

К овину и впрямь подъезжала полевая кухня.

Императрица медленно пошла прочь. Проходя мимо капитана Урбанковского, она бросила:

– Вы слышали, капитан? Не повторится!

– Ваше императорское величество, это не мой! Не мой офицер! Он из Томского полка! Из моих никто бы не посмел, у меня все – монархисты! Ваше слово для них свято!

Когда она проходила мимо англичан, полковник Уорд вытянулся и отдал ей честь.

Вернувшись в штаб, Маша села за стол. Хотела попить воды, но опрокинула чашку, ее руки тряслись, буквально ходили ходуном.

«Пипец, – понял все Николай, – пошел отходняк. Теперь она испугалась, когда все закончилось!»

Офицеры в растерянности окружили императрицу, не зная, что делать. Николай достал свою заветную флягу с отцовским самогоном, налил Маше пятьдесят грамм, заставил выпить. Через пять минут она отключилась, он отнес ее спать, а сам вышел на улицу покурить.

На крыльце курили Вильтон и полковник Уорд.

– Скажите, сэр Роберт, – обратился он к Вильтону, – мне показалось или вы действительно устанавливали фотоаппарат там, у овина.

– Не только установил, но и сделал пару снимков, – гордо ответил Вильтон, – это будет бомба!

Николай увидел, что оба англичанина с удивлением смотрят на него, и в ту же секунду сообразил, что обратился к Вильтону по-английски.

«Впрочем, пусть будет так!» – подумал он.

– А вы не могли бы написать статью обо всем происшедшем? – продолжил Николай. – Ведь вы не только фотограф, но и журналист? Мы бы ее перевели и опубликовали в крупнейших газетах.

– Надо подумать, полагаю, это будет неплохо. Но что скажет императрица? Не будет ли она против?

– Императрицу я беру на себя, – заговорщицки улыбнулся Николай, – кстати, можно было бы и листовку подготовить для красных. Ваше фото, небольшой текст-описание и крупно: «Императрица спасает матросов от расправы!» А на обороте: «Пропуск для сдачи в плен».

– Браво! – Вильтон уважительно посмотрел на Николая. – Я думаю, что вы и сами справились бы.

– Да куда нам! – хитро усмехнулся Николай. – Образования не хватает.

Он выкинул окурок и под пристальным взглядом Уорда вернулся в дом.