III

Поднявшись в свой номер, Маша без сил опустилась на диван и разрыдалась. К ней сразу бросилась встревоженная Теглева.

– Что случилось, Машенька, тебя кто-то обидел?

Николай, больше других понимавший, в каком сейчас состоянии любимая, присел рядом. Маша тут же уткнулась ему лицом в грудь.

– Коля! Коля! – содрогаясь от рыданий, проговорила она. – Я не смогу, не смогу! Боже, как мне было страшно!

Николай, не обращая внимания на присутствовавших, обнял ее правой рукой, как бы отгораживая от всего.

«Господи, – подумала Теглева, – так птица крылом птенцов прикрывает от опасности. Как же он ее любит!»

Николай другой рукой гладил Машину спину и, целуя ее волосы, говорил:

– Сможешь! Ты все сможешь! Ты сильная! Ты даже сама не представляешь, какая ты сильная! Ты сегодня все правильно сделала, даже лучше, чем было возможно! Я горжусь тобой!

– Правда? – Маша подняла к нему мокрое от слез лицо.

– Правда, – улыбнулся он ей, – я никогда не вру! Тем более – тебе!

– Ты думаешь, у меня получится?

– Сегодня ты получила кредит доверия. Если ты его оправдаешь, то они пойдут за тобой хоть на край света!

Маша, улыбаясь, вытирала ладошкой слезы со щек, а потом вдруг сообразив, что они не одни, ойкнула и попыталась отодвинуться от Николая.

– Опомнились, голубки, – вздохнула Теглева, – хорошо, что здесь все свои.

– Надеюсь, свои понимают, что язык нужно держать за зубами, – строго добавила баронесса фон Буксгевден, обведя всех глазами.

Поужинав, Маша уединилась с Николаем в кабинете. Почти до полуночи, пока Теглева чуть ли не силком потащила ее в кровать, они изучали бумаги доклада Болдырева, разбирались с картой, обсуждали каждого из генералов персонально, обдумывали линию поведения на завтра.

Теглева и Катя стояли на страже, никого не пуская в номер. На все вопросы отвечали: «Государыня изволит отдыхать».

«Господи, кто же он? – думала Александра Александровна, прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за двери. – Они же не просто так болтают!»

Судя по отдельным, доносившимся до нее обрывкам фраз, Маша и Николай обсуждали дела важные, государственные.

«Нет, он не обычный человек, что-то тут не так!»

На следующий день для присутствия на присяге гарнизона императрица вновь надела драгунский мундир. Из-за довольно сильного мороза под колет пришлось надеть шерстяную кофту, а каску разместить на голове поверх платка. К дверям гостиницы Волков подвел коня с дамским седлом. Стрельнув глазами в следивших за каждым ее движением казаков конвоя, Маша легко вскочила в седло, а затем подняла коня на дыбы. Развернулась на месте и под одобрительные крики казаков поскакала по Любинскому проспекту к мосту через Омь, быстро переведя коня в галоп. Конвой поспешил за ней, чего нельзя было сказать о Николае. Ему тоже подвели коня, и он довольно успешно на него взгромоздился, но на галоп переходить не рискнул, трясясь позади кавалькады мелким аллюром.

С ним поравнялся Деллинсгаузен.

– Справляетесь? – поинтересовался он.

– Издеваетесь? – в тон ответил Николай.

– Ну что вы, Николай Петрович! Судя по всему, вам немного приходилось ездить верхом?

– Да, в детстве! И без седла!

– Если умели без седла, то с седлом наверняка получится. Вы все делаете правильно, просто нужно больше ездить. Впрочем, с такой прекрасной наездницей, как наша государыня, вы быстро приобретете необходимый опыт.

На Никольскую площадь молодая императрица влетела галопом, вновь эффектно подняв коня на дыбы, под восторженный рев казаков.

Все пространство вокруг Никольской площади – Атамановская, Русиновская, Новая и Артиллерийская улицы, ограничивавшие сквер вокруг Свято-Никольского собора – было заполнено войсками: новобранцами, солдатами Степного корпуса, спешенными сотнями 1-й Сибирской казачьей дивизии. Перед огромным зданием Кадетского корпуса выстроились кадеты. Они, конечно, не принимали присягу, присягали их офицеры-воспитатели. Повсюду были расставлены столы, рядом с которыми стояли священники. Чуть в стороне на Атамановской улице ровным квадратом стояли солдаты британского Мидлэссекского полка, которых привел полковник Уорд. Они, естественно, тоже не присягали, но пришли, дабы выказать уважение.

Перед входом в собор в окружении караула на возвышении находились две реликвии Сибирского казачества – знамя Ермака и знамя Сибирского казачьего войска.

Подъехав к собору, императрица легко соскочила с коня и подошла к знаменам, окруженным казачьими атаманами, старыми казаками, офицерами и генералами. Преклонив колено, государыня поцеловала оба знамени, что было воспринято окружающими с воодушевлением. Вновь по войскам пронеслось «ура!».

Объезжая затем принимавшие присягу части, императрица что-то говорила им, поздравляла, в ответ солдаты и казаки вновь и вновь кричали «ура!». Особенно неистовствовали казаки. Николай испугался, что они сейчас снимут Машу с коня и опять, как это было три дня назад, понесут на руках. Но обошлось. Наконец императрица подъехала к строю кадет и вновь сошла с коня. Печатая шаг, к ней подошел генерал с окладистой черной бородой и, вскинув руку к козырьку фуражки, начал рапортовать. Николай, спешившийся с опозданием, расслышал только последнюю фразу: «Директор 1-й Сибирской гимназии военного ведомства генерал-майор Нарбут».

– Почему гимназии? – удивилась императрица. – Ведь был же корпус?

– Так точно, был! Летом 1917 года Временное правительство преобразовало его в гимназию. Вот и погоны у нас, извольте видеть, с буквами «ОмК», еще образца 1907 года. Выдали из старых запасов. А погоны с вензелем императора Александра I велено было снять.

– Понятно. А корпус укомплектован по полному штату, Владимир Дмитриевич?

– Никак нет! – у генерала Нарбута от неожиданности дрогнул голос. – Примерно на две трети, и воспитанниками, и преподавателями. Многие кадеты не вернулись из летнего отпуска. Кого родители не отпустили, а кто в армию пошел добровольцами. И с преподавателями та же история. Если бы не приток иногородних, и того меньше было бы людей.

– Каких иногородних?

– К началу занятий к нам обратилось до сотни, оказавшихся в Омске воспитанников кадетских корпусов из других городов России. Мы всех приняли.

– Очень хорошо! Это очень хорошо! Владимир Дмитриевич, по всем вопросам обеспечения деятельности корпуса прошу обращаться прямо ко мне!

Императрица подошла к строю воспитанников. Только кадеты старшего класса были вооружены винтовками, остальные стояли без оружия. За их спинами, у стен корпуса толпились штатские, очевидно родители.

– Господа кадеты! – громко произнесла императрица, и строй замер. – С этой минуты вы снова кадеты 1-го Сибирского имени императора Александра I кадетского корпуса. Вы можете вернуть на свои плечи погоны с вензелем императора. Поздравляю вас!

Николай вздрогнул. Мальчишки так заорали «ура», что заглушили все прочие звуки на площади. Ему показалось, что сейчас они сломают строй и бросятся к Маше, но нет, дисциплина победила. А Маша, улыбаясь, пошла вдоль строя, останавливалась, о чем-то спрашивала, что-то говорила. Что именно, Николай не слышал, держась чуть в отдалении, но он видел, каким восторгом сияли лица кадет, а у младших и вовсе глаза были полны слез.

Расставшись с кадетами, императрица подошла к стоявшим поблизости и с интересом наблюдавшим за происходящим представителям иностранных миссий. В основном это были англичане во главе с генералом Ноксом и Чарльзом Эллиотом. Нокс, как старший по званию, представил императрице других британских офицеров, а также верховного комиссара Франции графа Демьена де Мартеля и подполковника Пари. Японцы, штатский и военный, предпочли представиться сами. Французы «расшаркивались», элегантно целовали Машину ручку, затянутую в белую замшевую перчатку, и вообще старались быть чрезвычайно милыми. Впрочем, англичане от них не отставали. Разговор шел то на английском, то на русском языке, которым многие иностранцы владели в совершенстве.

Николай с невозмутимым лицом сделал пару шагов вперед, чтобы быть поближе и лучше слышать, но тут же наткнулся на внимательный колючий взгляд Эллиота. Пришлось делать «морду ящиком» – мол, охраняю государыню и ничегошеньки не понимаю. Но ощущение, что британец заподозрил его в знании английского языка, появилось.

«А Машка-то молодец!» – подумал Николай, услышав, как она, непринужденно проигнорировав англичан с французами, обратилась к японцам с предложением о встрече для обсуждения сотрудничества. Японцы удивились, что, несмотря на традиционно невозмутимое выражение их лиц, все-таки было заметно, и согласились.

Побыв на Никольской площади еще с полчаса, императрица уехала в гостиницу обедать. В холле ее и Николая остановил полковник Волков. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати, в шинели с погонами подпоручика. Форма сидела на нем мешковато, выдавая не кадрового военного.

– Мария Николаевна, – шагнул вперед Волков, – я по поводу радиопередачи. Никаких изменений не будет? Все в силе?

– Да, Вячеслав Иванович, все в силе, начинайте передавать, – она с интересом посмотрела на подпоручика, – а вы заведуете радиостанцией?

– Так точно, – неловко вытянулся офицер, – подпоручик Зворыкин.

– Судя по вашей выправке, вы не кадровый военный, – улыбнулась императрица.

– Так точно, закончил Петербургский практический технологический институт, инженер-физик. В армии занимался радиоделом.

– Вот как, – императрица посмотрела на офицера с нескрываемым уважением, – а как вас по имени-отчеству?

– Владимир Козьмич.

– Козьмич?

– Да, ваше императорское величество, именно Козьмич. Отца Козьмой звали, купец 1-й гильдии, – с гордостью ответил Зворыкин.

– Скажите, Владимир Козьмич, а в Омске мощная радиостанция? Мачты с антеннами я видела, а вот как далеко можно передать сообщение? Кто нас услышит?

– Достаточно мощная, 35 киловатт.

Императрица кивнула, как бы соглашаясь с тем, что это действительно мощная радиостанция. Николай незаметно улыбнулся.

«Бедненькая, – подумал он, – она же не понимает ничего».

Он уже успел убедиться, что радио, телеграф, да и вообще все, что было хоть как-то связано с электричеством, находилось за пределами Машиного понимания.

– Нас услышат Хабаровск, Чита, Екатеринбург, – продолжал Зворыкин, – кроме того, Архангельск.

– А на юге России?

Зворыкин понимающе кивнул.

– Екатеринодар, Новороссийск, еще Севастополь и Таганрог.

– Так там же немцы, – удивилась императрица.

– Вот немцы и услышат, – улыбнулся подпоручик.

– А Москва?

– И Москва услышит, Петроград, Гельсингфорс, Париж, Лондон. Через Читу услышит Владивосток, а там радиостанция мощная, американская, 65 киловатт. Если даже нас кто-то не услышит, то Владивосток услышат все.

– А вы уверены, что они дальше передадут?

– Да кто же в здравом уме не ретранслирует такое сообщение?

– Ретра что? – переспросила императрица.

– Ретранслирует, то есть передаст дальше.

– Мария Николаевна, – вступил в разговор Волков, – кроме того, ведь есть телеграф.

– Телеграф стучит с полуночи, – подтвердил Зворыкин.

– Хорошо, господин инженер, передавайте сообщение, – вздохнула императрица, – пора уже. А вы, господин полковник, проследите, чтобы у Владимира Козьмича не было проблем.

– С вашего позволения, Мария Николаевна, – смущенно проговорил Волков, – но я войсковой старшина, а вы вот уже второй день именуете меня полковником.

– Если именую, значит полковник, – палец Машиной руки коснулся груди казака, – поздравляю вас с полковником, Вячеслав Иванович, со старшинством в чине… А когда вас произвели в полковники, ну… раньше?

– 17 сентября 1918 года, – вытянулся Волков.

– Вот со старшинством в чине с 17 сентября. Извините, что так буднично. Спасибо вам. Все эти дни вы действовали решительно и быстро. Мне бы хотелось, – пальцы императрицы ухватились за ремень портупеи на груди полковника, – чтобы вы и дальше были подле меня. У меня к вам будет просьба, но это потом, ладно? А сейчас мне пора.

Когда Маша в сопровождении Николая поднялась на площадку лестницы и оставшиеся внизу люди уже не могли их слышать, Николай негромко спросил: «Ты поняла, с кем разговаривала?»

Маша недоуменно взглянула на него, хлопнула ресницами и остановилась.

– Погоди, погоди, ты же, кажется, что-то говорил? Зворыкин… Зворыкин… Ну да, он изобрел это… как его, а, вот – телевидение! Да?

Николаю оставалось только еще раз подивиться Машиной памяти. Пару месяцев назад, рассказывая ей о талантливых людях, покинувших Россию в результате революции, он всего один раз упомянул фамилию Зворыкин. А Маша запомнила. А вот о том, что гениальный изобретатель осенью 1918 года занимался радиоделом в Омске, Николай понятия не имел.

Во время обеда за столом были только «свои», и Маша опять заметно скисла. Видимо, предстоявшее продолжение вчерашнего совещания и встреча с генералом Сыровы пугали ее. Поэтому после обеда Николай тихо сказал ей: «Пойдем поговорим», и увел в кабинет.

– Ну что опять случилось? – спросил он, глядя как Маша заметалась по комнате.

– Я боюсь, – ответила она.

– За что я тебя люблю, Машка, так это за честность, – рассмеялся Николай.

– Правда? – совсем по-детски заглядывая ему в глаза, спросила она.

– Правда. А теперь объясни, чего ты опять боишься? Ведь мы вчера вроде бы все обговорили?

– Боюсь перепутать что-нибудь.

– Что ты можешь перепутать? Тебе надо озвучить назначения первых лиц, командиры корпусов, дивизий и ниже – это не твое дело, не барское!

– Но ты же говорил, что надо выдвигать молодежь!

– Надо, но не прямо же сейчас! Сейчас надо утрясти структуру армии, а молодежь можно двинуть чуть позже, в ручном режиме. Сегодня будет достаточным произвести Пепеляева в подполковники.

– А Сыровы?

– Что Сыровы?

– Что делать с ним?

– Вот тут сложнее, – Николай вздохнул. – В твоей власти освободить его от командования фронтом. Как командующий Чехословацким корпусом он подчиняется не тебе, а генералу Жанену. Жанен едет в Омск, с ним, кстати, должен приехать и министр обороны только что провозглашенной Чехословацкой Республики генерал Штефаник. Вот он – крепкий орешек.

– А Сыровы?

– Сыровы, насколько я помню, весьма неглуп, амбициозен, впрочем, как и все выдвиженцы – весной 1918 года он был еще поручиком – самолюбив, даже болезненно самолюбив. Избавиться от него будет трудно.

Маша тяжело вздохнула.

– Но необходимо, – продолжил Николай. – Попробуем разыграть спектакль. Выведи его из себя. Он ведь, судя по всему, тебя ни в грош не ставит. Заставь его взбеситься, оскорбить тебя!

– А дальше?

– Я с офицерами охраны буду за дверью, ворвемся и повяжем генерала. Полагаю, что тогда все упростится. Тем более что будет живой свидетель его безобразного поведения – Богдан Павлу. Он журналист, интеллигент и, по-моему, презирает всех этих выскочек, что Сыровы, что Гайду.

– Вот как? Не знала.

– Но ты сделала ставку на Гайду. Будем его играть, он действительно очень популярен среди чехословаков. А вот как военачальник он ноль. Поэтому начальником штаба к нему – Войцеховского. Кадровый офицер Русской армии, выпускник Николаевской академии.

Маша сморщилась – с Николаевской академией у нее были связаны не слишком хорошие воспоминания.

– Он закончил ее в 1912 году, – уточнил Николай.

– Ладно, – вздохнула Маша, – пора. Ты только вовремя ворвись, а то он меня еще убьет ненароком.

– Я постараюсь, – засмеялся Николай и вышел.

В «приемной» уже находились Сыровы и Павлу, в окружении нескольких русских и чехословацких офицеров.

– Государыня ждет, – провозгласила Александра Александровна.

Сыровы, хмыкнув, прошел вперед, за ним последовал Павлу.

Маша внимательно оглядела гостей. Ян Сыровы, 30-летний мужчина плотного телосложения с рано начавшей лысеть головой, смотрел на нее, сжав губы под небольшими усиками. В его неприятном одутловатом лице было что-то отталкивающее. Взгляд же его единственного глаза (второй был закрыт черной повязкой) выражал презрение и насмешку. В отличие от него, член Чехословацкого Национального совета Богдан Павлу, чуть щурясь сквозь пенсне, вежливо улыбался. Цивильный костюм сидел на нем безукоризненно. Первым нарушил молчание Сыровы, видимо копившееся с предыдущего дня раздражение искало выход.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель, – по-прежнему презрительно кривя тонкие губы, сказал он с сильным акцентом, – я пришел. Слушаю вас!

От этих слов Павлу растерянно дернулся, очевидно неприкрытое хамство коллеги претило ему. Машу же оно просто взбесило, и она пошла вразнос.

Сначала в «приемной» ничего не было слышно. Офицеры переговаривались друг с другом на отвлеченные темы. Теглева сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги. Николай нашел глазами Деллинсгаузена и коротко кивнул ему. Тот понял и, не торопясь, подошел к нему, вопросительно подняв бровь и ожидая разъяснений. Из-за дверей кабинета в это время раздались хорошо слышные громкие голоса. Офицеры удивленно затихли. Раздавшийся внезапно грохот падающего стула и последовавший за ним яростный мужской крик: «Сука! Я убью тебя, тварь!» не оставил Николаю ни секунды на раздумье. Ударом плеча он распахнул дверь и увидел бледную отшатнувшуюся от стола Машу. Сыровы, отшвырнув в сторону свой стул и нечленораздельно рыча от ярости, одной рукой тянулся к ее лицу, а другой пытался расстегнуть кобуру.

Николай прыгнул генералу на спину и молча ударил его рукояткой «кольта» по голове. Тот охнул и упал лицом в стол, а затем завалился на пол. Николай посмотрел на императрицу, на растерянного Павлу, вскочившего со стула и прижавшегося к стене, на заглядывавших в дверь не менее растерянных офицеров, а затем перевел взгляд на Сыровы. То, что он увидел, ему не понравилось, совсем не понравилось. Как-то уж очень мешком лежал на полу генерал. Николай присел возле него на корточки и прижал два пальца к его шее.

– Твою же мать, – выругался он и посмотрел на Машу. Ее глаза расширились от ужаса.

– Твою же мать, – повторил Николай.

Сыровы был мертв, и это вовсе не входило в их хитроумный план.

«И что теперь делать? – Николай вновь посмотрел на Машу. Та была в явном ступоре, что-то требовать от нее сейчас было невозможным. – Придется самому. Есть тело – будем делать дело. Собственно говоря, ничего глобально не меняется, – подумал он, – только не быть тебе, Ян Сыровы, министром обороны Чехословакии! Вот и изменил историю, вселенец хренов».

Он обернулся к двери.

– Никого не впускать! Я прошу вас, Николай Александрович! – Он взглянул в лицо Деллинсгаузену.

Тот, чуть сощурившись, смотрел на него несколько секунд, и что-то, видимо, увидел в глазах телохранителя императрицы, потому что кивнул и захлопнул дверь.

Николай повернулся к Павлу и молча направил ствол пистолета ему в лоб.

– Господин Павлу, на ваших глазах генерал Сыровы оскорбил Ее Императорское Величество словами и пытался оскорбить действием, угрожая при этом убить ее. Вы подтверждаете это?

Павлу, завороженно глядя в черный зрачок пистолетного ствола, закивал головой.

– Я не слышу, – сказал Николай.

– Да, подтверждаю, – сипло проговорил Павлу.

– Господин Павлу, – Николай все еще не опускал пистолет, – считаете ли вы справедливым, что Чехословацкий корпус, одетый, обутый, вооруженный и накормленный на русские деньги, подчиняется иностранному командованию и собирается покинуть Россию. Подумайте, от ответа на этот вопрос зависит, будете ли вы играть с нами в одной команде или вообще не будете ни во что играть.

Павлу думал недолго. Долго думать, когда тебе в лоб смотрит ствол пистолета, вредно для здоровья. Конечно же, он согласился с тем, что это несправедливо, при этом, правда, робко возразив, что это не их, то есть чехов и словаков, война. Последнее замечание Николай пропустил мимо ушей и стал излагать Павлу свое видение дальнейшей судьбы Чехословацкого корпуса и его участия в Русской смуте. Чехословацкий политик согласился с тем, что мировая война закончится со дня на день и переброска корпуса в Европу для его участия в боях с германцами теряет всякий смысл, как и смысл сохранения его под командованием представителей Антанты. Вообще, в устах Николая все выглядело весьма и весьма логично, отчего Павлу с каждой минутой изумлялся все больше и больше. Нет, его уже не шокировал труп генерала Сыровы, по-прежнему валявшийся в ногах у собеседника. За последние годы Павлу и не такое повидал, что уж там какой-то труп. Дело было в другом – ему вдруг стало ясно, что он фактически ведет переговоры о судьбе сорока тысяч своих соотечественников с охранником. Да, не простым охранником, охранником самой императрицы, объем власти которой, однако, по мнению Павлу, был еще весьма и весьма невелик, но тем не менее с охранником, то есть с человеком, с которым он меньше всего ожидал такой беседы. И эту беседу, эти переговоры они вели на равных! Больше того, охранник ни разу не сказал «я», он все время говорил «мы», как бы объединяя этим себя с императрицей.

Когда Павлу понял, что русские фактически хотят нанять корпус, то есть предложить легионерам повоевать за плату, он признал такой вариант возможным, хотя…

– Господи, – Павлу всплеснул руками, – но где вы возьмете столько золота?

– А вот это уже наше дело, – внушительно проговорил Николай.

– Ну, почему же, Николай Петрович, – неожиданно для обоих вступила в разговор императрица, – видимо, господину Павлу нужны гарантии. Что ж, извольте – в хранилище госбанка здесь, в Омске, находится 650 миллионов рублей золотом. Надеюсь, мне на слово вы поверите?

Николай испугался за Павлу, ему показалось, что после этих слов тому стало дурно. Он несколько секунд хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. А потом попытался перевести стрелки, мол, он не военный, он не может принимать такие решения. Вот приедет в Омск генерал Жанен, командующий всеми союзными силами, и генерал Штефаник, военный министр Чехословацкой Республики, вот они и будут решать.

– Мы не можем столько ждать, – неожиданно жестким тоном отрезала императрица, – нам дорога каждая минута. А ваш Жанен тащится по Транссибу с черепашьей скоростью, собирая плюшки на каждой станции. К Рождеству бы успел! Нам надо договариваться здесь и сейчас, господин Павлу!

«Насчет плюшек это она хорошо сказала, – мысленно улыбнулся Николай, – сказка про Карлсона зашла в тему!»

– Решим так, – продолжала императрица, усевшись, наконец, за свой стол, – корпус не может остаться без командира, и этим командиром будет генерал Гайда.

– Но вы не можете назначить Гайду! – воскликнул Павлу.

– Почему? Как раз его могу, в настоящий момент он на русской службе. А чехами командуют и русские офицеры. Гайда популярен среди солдат, они его любят, и он лучше других сможет все им объяснить и убедить их. Далее, корпус переходит в мое непосредственное подчинение и сосредотачивается в месте, которое мы определим.

– Но корпус растянут по всей дороге до Владивостока! Его же невозможно собрать!

– Мы реалисты, – сказал Николай, – из Владивостока мы вряд ли кого-нибудь потащим. Было бы уже неплохо собрать в один кулак все войска корпуса от Байкала до Урала.

Павлу опять посмотрел на Николая с плохо скрываемым удивлением. Решительный и быстрый телохранитель молодой императрицы вел с ним переговоры так, как вел бы их, скажем, первый министр или канцлер. И она не останавливала его! Более того, они практически работали парой, дополняя друг друга.

– Вы не оставляете мне выбора, ваше императорское величество, – Павлу подчеркнуто обратился именно к ней, косясь при этом на пистолет, который Николай по-прежнему держал в руке, правда уже без видимой угрозы.

– Не оставляю, – подтвердила императрица.

«Надо додавить гада, – подумал Николай, – а то ведь сейчас побежит небылицы рассказывать».

Он положил перед Павлу лист бумаги, подвинул чернильницу.

– Вот что, господин Павлу, берите бумагу и пишите.

– Что именно? – удивился тот.

– Опишите подробно все, чему стали свидетелем, я имею в виду инцидент с генералом Сыровы. И не забудьте поставить свою подпись.