Глава 3

ГАЗЕТА TIMES. Японскій посланникъ С. Курино вручилъ министру иностранныхъ дѣлъ Россійской Имперіи документъ съ изложеніемъ основныхъ принциповъ соглашенія между Японіей и Россіей. Смыслъ японскій намѣреній сводится къ тому, чтобы въ переговоры съ нею была введена и Маньчжурія. Между тѣмъ Россія упорно стоитъ на томъ, чтобы не допускать и впредь какого бы то ни было вмѣшательства Японіи въ этотъ вопросъ.

Рѣшительно выступилъ противъ японскаго проекта соглашенія россійскій посолъ въ Токіо Р. Розенъ. Онъ рекомендовалъ не уступать установленнымъ принципамъ по маньчжурскому вопросу, рекомендовалъ предложить японской сторонѣ полное разграниченіе сферъ интересовъ. «Соглашеніе на этомъ основанніи — объяснилъ онъ нашему корреспонденту въ Токіо — могло бы состоять всего изъ трехъ пунктовъ. Взаимнаго признанія Маньчжуріи, совершенно стоящей внѣ сферы японскихъ интересовъ и Кореи, совершенно внѣ сферы русскихъ. А также обязательства Японіи не воздвигать на корейскихъ берегахъ военныхъ сооруженій, могущихъ угрожать свободѣ плаванія въ Корейскомъ проливѣ.

Вацлав отправился мыть руки, а я пошел вслед за женой. Но догнать ее не смог, хоть и шел довольно быстро. Переживать нечего — у меня тут полный дом вполне официальных шпионов. Любой из слуг будет счастлив сообщить, куда последовала госпожа. Вот и Вася, за прошедшие годы выбившийся в дворецкие, даже вопроса моего ждать не стал, а показал на лестницу, ведущую на второй этаж.

Увы, подняться я не успел — меня перехватил Степан Карлович Джевецкий. За последние годы он слегка сдал — в волосах и бороде появилась густая седина, морщины избороздили все лицо. Но инженер был по-прежнему активен, деловит и мог часами говорить о моторах, корпусах, клепке…

В мое поместье он приехал утвердить некоторые изменения в проект строящихся подводных лодок. Ну и получить новый чек на финансирование оных. Увы, «Агнесс-1» пустила течь почти сразу после того, как ее краном погрузили в воды Финского залива возле причальной стенки Балтийского завода. Мигом полетела вся электрика, аккумуляторы. Причем предыдущие испытания на герметичность «Агнесс» выдерживала на ура. Но что-то пошло явно не так.

Подлодку достали, разобрали, начали изучать. Инженер примчался из Парижа, лично не вылезал из отсеков. Мне то и дело сыпались телеграммы с его соображениями, расчетами. Разумеется, я в них ничего не понимал, а удаленно рулить чем-нибудь помимо банковских счетов не получалось. Поэтому предложил Джевецкому навестить меня в Швейцарии, попробовать фондю и местный шоколад. Который еще пока не обрел всемирную известность, но уже был на пути к этому.

В чертежах я разбираться напрочь отказался — попросил объяснить мне все по-простому, что называется «на пальцах». Как выяснилось, инженер уже дозрел до идеи двойного корпуса. От дизельных моторов пришлось отказаться — нормального, мощного двигателя немцы до сих пор так и не выдали. Те агрегаты, что пришли на Балтийский завод из Рейха, постоянно ломались, да и топливо к ним оказалось в большом дефиците. Качество его тоже было под вопросом. Вернулись к концепции двух керосиновых двигателей по 200 лошадок для надводного положения и пары электромоторов для подводного. Той же мощности каждый. Все остальное — по-прежнему: балластные танки продуваются сжатым воздухом, два минных аппарата в носу. Дополнительно, возле рубки устанавливалось разборное орудие калибра 37 мм. Надводная скорость — десять узлов, подводная — восемь с половиной. По расчетам рабочая глубина погружения — около тридцати метров с запасом хода около восьми сотен морских миль. И это было, что называется, с лихвой для развлечения богатенького миллионера-нувориша.

Итого, за «Агнесс» под номерами два и три, водоизмещением по 260 тонн каждая, мне насчитали полтора миллиона рублей. Разумеется, золотом. Инженер, долго не понимал, зачем заказывать сразу две лодки, если можно ограничиться одной.

— А если с номером два и три повторится история номера один? — ехидно поинтересовался я — Нет уж… Пусть будет с запасом.

Тут как говорится, любой каприз за ваши деньги — подписали договор, у меня отверзлась очередная черная дыра в бюджете. Сколько бы ни приносили новые лекарства, какие бы платежи ни приходили от Келера, Байера, все ухалось балтийцам. А также немцам с фирмы Круппа, которые поставляли часть оборудования. А еще пришлось напрячь Лизу, чтобы та, через мужа, пробила новое разрешение на установку заглушек для минных аппаратов и крепления для пушки. Подали эту идею так же, как и в истории с Агнесс-1 — если лодки понадобятся по мобилизации, они уже будут спроектированы и созданы под военные нужды. Сработало, разрешение получили.

В итоге к осени третьего года я был обладателем двух почти достроенных сборно-разборных подводных лодок, пригодных для транспортировки железной дорогой. К агрегатам прилагалась обученная команда из бывших отставников. На Агнесс-2 утвердили Николая Петровича Белавенца, лейтенанта, служившего в Севастополе и имевшего опыт работы с подводными минными аппаратами. В его экипаж вошли четверо опытных механиков с торговых судов, прошедших специальное обучение у Джевецкого.

Номером «три» должен был командовать Михаил Александрович Крылов, бывший мичман Черноморского флота. Он участвовал в испытаниях крепостных подводных лодок в Севастопольской бухте, и это был бесценный опыт. Крылов собрал команду из трех бывших флотских унтер-офицеров и двух вольнонаемных механиков, ранее работавших на паровых катерах.

И все это был самый минимум — на каждую лодку полагалась по двадцать членов экипажа. Но увы, и тут вылезло одно существенное узкое место.

Славка Антонов, который уже давно вырос до Вячеслава Семеновича — смог сделать установку поглощения углекислого газа на основе натровой извести. Ладно, не он сам, а его лаборатория, которая стала одним из крупнейших исследовательских центров в России. И не только в ней. Увы, мощность агрегата оказалось недостаточной — пять человек могли существовать в подводном положении не больше полусуток. Если увеличивать плавсостав — автономность резко снижалась. Нырнул и уже через час-другой нужно было выныривать и продуваться. Или хотя бы высовывать наружу шноркель-трубу, демаскируя себя. Даже мне, человеку далекому от военного дела, было понятно — без мощной установки поглощения углекислоты идея живучих подлодок не взлетит.

Джевецкий в очередной раз увлекся обсуждением планов не на шутку, даже откуда-то достал чертежи. Если не остановить, то эта музыка будет вечной.

— Степан Карлович, извините ради бога, давайте продолжим чуть позже. Лучше с утра, на свежую голову. Сейчас точно не дадут поговорить толком.

— Завтра так завтра, — вздохнул инженер. — И правда, гости… Но как вы лихо додумались шампанским потушить тлеющий заряд! — вдруг хохотнул он.

Удивляюсь отношению к таким происшествиям в это время. Выбило глаз? Ерунда какая, живой остался. И зрение полностью не потерял. Значит, всё в порядке, можно порадоваться остроумной придумке.

Раскланялся с Джевецким и пошел в будуар Агнесс.

Весьма ожидаемо она сидела перед зеркалом и поправляла прическу. Наверное, свежий воздух немного растрепал её волосы, но, зная мою жену, это могло быть незаметно никому, кроме неё самой. Камеристку она не звала — всё привычно, точно и строго.

— Дорогая, — сказал я, войдя.

Она не ответила. Только мельком взглянула в зеркало, будто невзначай убедилась, что я действительно стою за её спиной. Её молчание, как и всегда, оказалось красноречивее любых слов.

— Наверное, стоит выйти, попрощаться — сказал я. — Гости начинают разъезжаться.

— Хорошо, — коротко ответила она. — Я скоро буду.

И всё. Традиционно: ни тени эмоции. Вежливо, но никакой симпатии. Как и всегда. Я уже оставил попытки объясниться и примириться. Такое впечатление, что на время наших разговоров Агнесс Григорьевна внезапно забывает русский и совершенно не понимает обращенных к ней слов. Может, стоило еще попробовать, но в какой-то момент я бросил. Устал, наверное.

Агнесс была безупречна в роли княгини. Гостеприимна, обходительна, никогда не оставит никого без внимания. В связях, порочащих её репутацию, не замечена. Впрочем, я и не искал. Когда-то давно наш шеф безопасности, герр Мюллер, при найме спросил, насколько далеко простираются полномочия в части наблюдения за госпожой. Я тогда резко оборвал его: только охрана, ненавязчивая и незаметная. Никаких докладов, если ей что-то не угрожает.

И знаете что? Она и сама не давала поводов. Всё как у классика: «И буду век ему верна».

Но вот только иногда, как сейчас, в тишине её будуара, я ловлю себя на мысли, что эта её верность — вовсе не мне. Но тогда, уже в далеком девяносто седьмом году, я об этом даже не думал — просто боролся за свою жизнь и радовался новости о будущем наследнике.

* * *

Надо сказать, известие о беременности прилично подняло мой моральный дух. А вслед за ним пошел на поправку и организм. Уже следующей ночью после возвращения супруги я сильно пропотел. Да еще так, что пришлось менять полностью всю постель. Подушка — та вообще насквозь промокла.

После измерения температуры медсестра посмотрела на градусник, что-то пробормотала себе под нос, и решила повторить процедуру. Перед этим она тщательно вытерла мне подмышку. Те несколько минут, пока мы ждали результата, единственным звуком в палате был стук моих зубов о стакан. Пить хотелось неимоверно. Стакан я не удержал, и в последний миг его поймала Агнесс, не дав промочить свежее белье.

Наконец термометр извлекли на свет божий. Показания, наверное, совпали с предыдущими, потому что сестричка покачала головой, и бросилась на выход. Мое любопытство она не удовлетворила, унесла градусник с собой.

Через минуту она вернулась с группой поддержки в виде доктора Капоселлы и какого-то молодого ординатора, мне незнакомого.

— Дорогая, позволь представить тебе синьора Капоселлу, моего врача.

Итальянец расцвел в одно мгновение, начал кланяться и воскликнул с энтузиазмом высшей степени:

— È un grande onore per me, Signora Principessa!

Впрочем, процедуру представления свернули быстро, и все занялись своими обязанностями: медики начали издевательства, я — мужественно переносил это. Через десяток секунд я напоминал стейк, который готовят в дорогом ресторане — температуру измеряли в четырех точках организма, а потому возможности говорить у меня не было. Пока столбик ртути стремился к нужной отметке, медики оценивали количество и характер отделяемого из дренажей.

— Бонжорно, господа, — вошел Моровский с набором для инъекции.

Впрочем, Вацлава почти никто и не заметил — все заинтересованно смотрели на все четыре термометра. Я бы сказал, что эти нехитрые приборчики заняли всё их внимание. Только Агнесс повернула голову и слегка рассеянно пробормотала: «Здравствуйте».

— Тридцать шесть и две, — наконец, объявил Капоселла. — Отделяемого почти нет, но нам надо дождаться перевязки. Консилиум сделает заключение, но, герр фюрст, могу сказать, что произошло чудо. Хвала мадонне! И хвала вашему «панацеуму». Я такого не видел никогда! Никто не видел! Вы находились на пороге смерти!

Слова звучали громко и пафосно, но я смотрел на Агнесс. Она повернулась ко мне, и… то ли мне показалось, то ли действительно в её глазах мелькнули тревога и надежда.

* * *

Всю неделю мне хотелось есть. Вот того самого шашлыка, из сна. Головой я понимал, что больше перетертого супчика на втором бульоне и кашки-размазни на воде мне ничего в ближайшее время не светит, но как же сложно уговорить себя не желать жареного мяса с хрустящей корочкой! Интоксикация отступала, организм требовал энергии и строительных материалов. И это… вселяло надежду. Скрестим пальцы, господа.

Капоселла не скрывал восторга. Он продолжал продуцировать длинные тирады о том, как я почти воскрес. Микулич же сохранял привычный скептицизм.

— Рано радоваться, — напомнил он, как всегда, деликатно. — Возможна инкапсуляция. Одна радость — вы ещё здесь, а это уже неплохо.

Йоханн умел одной фразой спустить любого с небес на землю. И правильно: удачу нужно вести осторожно, как крупную рыбу, чтобы не спугнуть. А то сколько раз так бывало: обрадовались, сообщили об успехе, а утром пришли на работу и принялись писать посмертный эпикриз. Ждём.

Наконец, все разошлись, оставив меня с Агнесс. Впервые за долгое время мы остались наедине. Я ждал, что она скажет, как-то поддержит разговор. Но жена упрямо молчала, разглядывая на стене нелепую картину с морским пейзажем.

— Если она тебе так нравится, я могу выкупить её у клиники, — попытался пошутить я. — Думаю, препятствий не будет. Повесим в детской.

О да! Теперь уже придется задуматься о всяких ползунках, колясках и прочей младенческой атрибутике. Подумал и тут же себя одернул. Только что сам рассуждал об удаче и как легко ее спугнуть.

— Не надо, — сухо отозвалась Агнесс. Продолжила говорить со стеной: — Хочу, чтобы ты знал: конечно же, я останусь с тобой. Буду верной женой и хорошей хозяйкой. Но большего от меня не жди. Своим обманом ты… что-то убил. Так нельзя!

Вот же… Будто о погоде говорит. Надо ее переключить на что-нибудь другое.

— Какой срок задержки? — поменял я тему. — Ты обращалась к врачу?

— Примерно восемь недель. Ни к кому я не ходила. Всё протекает хорошо пока. Спать только хочется. Собиралась сказать тебе… после поездки. Думала, это будет наш праздник…

Её голос задрожал, и она отвернулась. Ну вот — снова слёзы. Я понял, что продуктивного разговора не получится. Теперь в ее теле бал правят гормоны. И в наших отношениях тоже. Эти эмоциональные качели — «горячо-холодно» — будут до родов. А может быть, и после.

— Ты устала. Сюда ведь прямо с вокзала? Езжай сейчас в гостиницу, отдыхай. Вернешься, когда сможешь. Я очень рад, что ты приехала. И да — это наш праздник. Я тебя поздравляю.

А что мне говорить? С беременными спорить — дело безнадежное.

Тут в палату вошёл Капоселла, очень вовремя. Узнав о поиске отеля, он засиял, будто ему вручили орден.

— Конечно, «Grand Hotel et de Milan», — начал он торжественно, будто рекламировал собственный дом. — Во-первых, это совсем рядом, и синьоре принчипессе будет удобно посещать вас, герр фюрст. Во-вторых, это самый лучший отель в Милане, достойный принимать даже особ королевской крови. В-третьих, это совсем рядом со знаменитым театром «Ла Скала». Если дорогая гостья пожелает, она сможет пойти туда. И я с огромной радостью составлю компанию синьоре принчипессе.

Я только вздохнул. Да уж, богатые пациенты быстро не выздоравливают.

* * *

Инъекции продолжились, дополненные внутривенными инфузиями и переливанием крови. Температура не росла, дренажи высохли. Целыми днями я спал, пробуждаясь только для процедур и осмотра. Вечерний консилиум торжественно провозгласил очевидное: осложнения после аппендэктомии можно считать оставшимися в прошлом. И тот самый абсцесс, быстро возникнув, столь же быстро и закончился. Я поздравил коллег с выдающимся врачебным подвигом, и они покинули палату. Остались только Агнесс, Микулич, и главный врач, синьор Раньери. В отсутствие публики с него слетел всякий пафос, который он до этого демонстрировал.

— Герр фюрст, я прошу объяснений, — начал он без предисловий. — Согласно прогнозам, вы должны были скончаться, если не сегодня, то в ближайшие дни. В этом все были единодушны. Но вы показываете чудесное выздоровление. Легче всего было бы возложить ответственность на мадонну, — тут он перекрестился, — но мы — прагматики. Это — результат того лекарства, которое привез доктор Моровски.

— Как я вам уже говорил — это экспериментальный препарат. Мы долгое время занимаемся его разработкой, но пока нельзя говорить о промышленном производстве. Слишком много непреодоленных трудностей.

Надеюсь, у меня получился достаточно тяжелый вздох. Рад бы осчастливить человечество, но пока не выходит никак.

— К нам обращаются представители солидных газет, и не только итальянских. Всем хочется узнать вашу историю из первых рук.

— Я обязательно им все расскажу. Но сейчас у меня есть более важные дела.

— Позвольте полюбопытствовать, какие же?

Я попытался поймать взгляд Агнесс. Безуспешно. Говорить или нет? Повременим.

— Разумеется, выздороветь.