Глава 4

ХРОНИКА. Въ портѣ Императора Александра III спѣшно заканчиваетъ вооруженiе недавно возвратившiйся изъ заграничнаго плаванiя крейсеръ 1-го ранга «Дмитрiй Донской». По окончанiи вооруженiя крейсеръ, не заходя въ Кронштадтъ, уйдетъ снова за границу и будетъ плавать въ Тихомъ океанѣ въ качествѣ учебнаго корабля для приготовленiя низшихъ спецiалистовъ по артилерiйской и минной частямъ.

«ИСКРА», 1903 годъ. О «милостяхъ» царскаго правительства. Царское правительство вновь демонстрируетъ свою «заботу» о народѣ. Недавній указъ о введеніи новыхъ налоговъ на хлѣбъ и соль — яркое подтвержденіе его истинныхъ намѣреній. Въ то время какъ крестьяне едва сводятъ концы съ концами, а урожай въ очередной разъ оказался скуднымъ, власть предпочитаетъ обременять ихъ еще больше. Зерно, которое должно кормить семьи, теперь идетъ на оплату прихотей царской казны.

Не забудемъ и о «реформахъ» въ промышленности. Лозунги о развитіи фабрикъ и заводовъ звучатъ громко, но за ними кроется лишь стремленіе угодить иностраннымъ капиталистамъ. Рабочіе, трудящіеся на этихъ предпріятіяхъ, остаются беззащитными передъ произволомъ хозяевъ. Условія труда остаются невыносимыми, заработная плата — унизительно низкой. Вмѣсто того чтобы защитить своихъ подданныхъ, правительство закрываетъ глаза на ихъ бѣдственное положеніе. Итакъ, снова становится очевидно: царизмъ заботится лишь о себѣ и своихъ союзникахъ — крупныхъ землевладѣльцахъ и капиталистахъ. Народъ же остается на краю пропасти, обреченный на нищету и безправіе. Сколько еще мы будемъ терпѣть этотъ гнетъ? Отвѣтъ извѣстенъ: недолго. Время перемѣнъ близко, и ни одно золоченое кресло не устоитъ передъ волей народа.

А газеты продолжали раздувать пламя. Отношения между Японией и Россией поглотили все заголовки. Казалось, будто мир больше ничем не занят и ничто его не волнует. Статьи скатывались к прямолинейным намёкам: «Война неизбежна». И действительно, никто особо этого не скрывал. Четвертая власть западных стран с особым упоением смаковала будущий ход боевых действий — в договор по разграничению сфер влияния никто не верил. Более того, дипломаты Германии, Англии, Франции с упоением его «торпедировали», убеждая правительство микадо взять все, что им нужно, силой.

Моего терпения в качестве стороннего наблюдателя хватило ненадолго. Российские власти проявляли традиционную пассивность, все шло к тому самому разгрому, который случился в моей истории. Ждать было больше нельзя.

— Я возвращаюсь в Россию, — объявил я за завтраком.

— Когда? — спокойно спросила Агнесс, не меняя выражения лица.

— Сделаю распоряжения, соберу вещи, и поеду. Здесь и без меня уже справятся.

Швейцарская клиника работала, как местные часы, моего непосредственного участия уже пару лет, как не требовалось.

— Надо дать распоряжение, чтобы наняли полный штат слуг, привели в порядок дом, — пожала плечами супруга. — Не в гостинице ведь жить, пока там всё сделают.

— Мне много не надо, обойдусь малым, — заметил я, пытаясь избежать конфликта.

— А мне — нет, — холодно произнесла «снежная королева». Мне показалось, или где-то рядом с чем-то столкнулся айсберг?

Я нахмурился.

— Ты что, тоже собираешься?

— А ты думал иначе? — впервые с начала разговора какое-то подобие эмоции мелькнуло на ее лице. — Я — твоя жена, должна находиться рядом с мужем.

— Скорее всего, я уеду на Дальний Восток. Там скоро начнётся война.

— Значит, буду ждать твоего возвращения, — Агнесс промокнула губы салфеткой и встала из-за стола. — Я дам распоряжение насчет слуг и прикажу собирать вещи.

Если вам кажется, что вы понимаете свою жену, значит, вы не учли что-то очень серьезное.

* * *

В Милане тогда всё обошлось. Уже через три дня я бил копытом и открыто требовал выписки. Хотелось пасты фрутто ди маре, пиццу размером с тележное колесо, и запить это добро парой литров кьянти. А вместо этого приходилось смотреть на постные лица медсестер из какого-то католического ордена. Сиделку, следящую, чтобы я питался исключительно несъедобной дрянью, я уже тихо ненавидел. И даже вид из окна на сад, всё еще зеленый в начале октября, сильно приелся. Просто это место помнило, как я умирал.

Агнесс вроде оттаяла, и даже начала улыбаться. Я решил все списать на беременность, в этом состоянии дамы и не такое отчебучить способны. И мы счастливой княжеской семьей двинулись в благополучное светлое будущее. Ну, это я так думал.

Но сначала мешали мелкие препятствия в виде журналистов. Те жаждали выпить остатки моей крови и получить на память, если не пуговицу с костюма, то хотя бы фалангу пальца, лучше с кольцом. Отбивался от них Раньери, но, видать, отговорки кончались. Кто-то заметил меня прогуливающимся в инвалидном кресле в сопровождении жены, и ссылаться на состояние здоровья стало просто бессмысленно.

— Ладно, три человека, вопросы предоставить заранее. Я имею право вычеркнуть любой. При попытке задать неутвержденный вопрос интервью прерывается и более не возобновляется. Никаких уступок.

— Полностью согласен с вами, герр фюрст, — закивал Раньери. — Только как они выберут трех представителей?

— Да хоть аукцион проводите, мне какая разница? — улыбнулся я.

Главный врач шутке порадовался, и я не удивлюсь, если он и вправду пустит ко мне тех, кто больше заплатил. Это Италия — здесь все продается, покупается и продается обратно.

После эпопеи с бессовестной травлей в Петербурге я почти всех писак занес в свой черный список. Вышли из доверия. Поэтому все интервью только так, с последующим письменным утверждением. Пусть жалуются на ущемление свободы слова.

Но перед пресс-конференцией у меня был другой гость. Весьма неожиданный. Когда Вася объявил: «Ваше сиятельство, к вам его высокопревосходительство Александр Иванович Нелидов!», я, честно говоря, не сразу и понял, кто это. И, тем более, зачем.

О, мундир этот знаю, совсем недавно в городе Париже видел, на после Моренгейме. Наверное, и этот из той же когорты. Судя по обращению, второй класс, действительный тайный. Потому что чиновников первого класса сейчас среди живых не числится. Высокий дядька, худощавый, борода веником. На вид — лет шестьдесят. Взгляд умный, усталый немного. Выправка не военная, но держится с достоинством. наверное, любитель верховой езды.

— Господин посол, — поприветствовал его я. — Извините, что в таком виде, меня не предупредили о вашем визите. Прошу, располагайтесь, — я показал на кресло, наверное, еще теплое после Агнесс. — Если желаете, сейчас принесут чай или кофе.

— Благодарю вас, князь, — сказал Нелидов, усаживаясь в кресло. — Но ничего не надо.

Я молчал. Зачем спрашивать о цели визита? Пусть сам говорит. Что ехать ко мне ему не хотелось, видно невооруженным взглядом. Так что вряд ли он тут с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Пауза затягивалась. Интересно, есть сейчас примета, что полицейский родился, или это более позднее суеверие?

— Кхгм, — откашлялся посол, — я вижу, князь, что дела ваши идут на поправку, чему я очень рад. Позвольте пожелать вам скорейшего выздоровления.

Начал с протокольных любезностей. Неплохо.

— Благодарю. А то мне уже неудобно было — все спрашивают, есть ли телеграммы из России? Ведь даже кайзер Вильгельм прислал, желая скорейшего выздоровления. И Великий герцог Гессенский, Эрнст Людвиг. Но я всем говорил, что есть послание от министра — Николай Васильевич Склифосовский, под чьим началом мне посчастливилось служить, писал.

Конечно, от одного Великого князя тоже было, но там Лиза черкнула мимоходом, что они всей семьей молятся за меня. Это не в счет. И я про это промолчал. Чтобы сделать гадостью то, что собирался сказать Нелидов, и кайзера с герцогом хватит. А что будет нечто не очень приятное, я догадался.

— Князь, у меня к вам просьба деликатная, — Александр Иванович вновь замолчал.

— Если вы насчет лечения, то вынужден разочаровать: пока не знаю, когда смогу возобновить практику.

— Нет, спасибо, я здоров, слава богу! — перекрестился Нелидов. — Скажите, знакомо ли вам это издание? — он вынул из дорожного бювара брошюру, на которой я успел заметить название «Соціалъ-демократъ».

— Это что, про политику? Не интересуюсь. На такое нет времени.

Посол повздыхал, посмотрел на потолок, перевёл взгляд на тот самый морской пейзаж. Было видно, как ему все это мучительно.

— Здесь за авторством некоего Валентинова размещена клеветническая статья, якобы вас вынудили уехать за границу, тем самым лишив российскую медицину одного из лучших врачей. Известно, что это псевдоним эмигранта Плеханова.

Вот это сюрприз! Подставил меня Георгий Валентинович. Как есть подставил. Теперь, если оперировать его — то и рука может дрогнуть… Я не злопамятный. Просто хорошо помню зло.

— Да, он приезжал в Париж, интересовался возможностью сделать операцию. Но вопросы моего отъезда из России мы не обсуждали.

— Вот поэтому поступила просьба, чтобы вы написали опровержение, дезавуировали эту грязную инсинуацию, — Нелидов вздохнул, будто выполнил тяжелую и неприятную работу. И как завернул то все красиво! Прямо настоящий дипломат…

Ну раз просьба, значит, исходит это не от царя-батюшки, и не от великих князей. Те по статусу просить что-либо могут только у господа бога.

— Нет, господин посол. Если на стене возле моего дома кто-то напишет бранные слова в мой адрес, то я пошлю дворника вымыть стену, а не буду писать рядом опровержения. Много чести какому-то эмигранту оппонировать. Оскорбить может только равный.

У меня получилось сделать достаточно надменное выражение лица, потому как посол встал и быстро откланялся.

* * *

Университетской клинике я сделал еще одно пожертвование, всё же они старались, как могли, оберегая мой покой и здоровье. И, что самое главное, не мешали лечиться. В ответ университет мне присвоил почетного профессора. Накрыл поляну. На том и попрощались.

Кстати, интервью с журналистами прошло в теплой и почти доверительной атмосфере. Надо в будущем использовать только этот формат общения. Рассказал про Симплон-Дорфе, не забыв упомянуть о бескорыстной и крайне своевременной помощи герра Дитриха и его спутников. Осыпал комплиментами больницу и её персонал, которые, как я выразился, «сражались за мою жизнь, не покладая конечностей». Помянул тех, кто слал телеграммы поддержки. Репортеры, возможно, и хотели бы задать острые вопросы, но я специально напомнил условия: любой намёк на некорректность — и интервью тут же прекращается. Чао, рагацци.

Вацлаву вот повезло меньше. Кто-то из журналистов связал его появление с внезапным улучшением моего здоровья. Возможно, кто-то из больничного персонала «настучал». Мы, правда, подготовились к этому. По миру пошла гулять история об экспериментальном лекарстве, запасы которого были полностью потрачены на меня. Кто-то из особо ретивых обозревателей узнал название препарата «Панацеум». Маркетинг в духе времени. Правда, когда эта «вундервафля» появится в аптеках, никто сказать не мог.

В Базель мы выехали через две недели. Одну из которых я провел в больнице, а вторую, для разнообразия — в Венеции. Наконец-то почувствовал себя туристом. Просто бездельничал, гулял по городу, любовался каналами и радовался жизни. Кстати, без наплыва афроевропейцев мне пьяцца Сан-Марко понравилась гораздо больше. И карманников здесь не так много, как в двадцать первом веке. Да что там — и туристов тоже не очень обильно. Большей частью — чопорные англичайники, но какие-то «неправильные»: в барах до невменяемого состояния не надираются, песни не горланят. Ну и бесконечные стаи голубей, конечно. Куда без них. Пастораль, одним словом. Мы даже покатались на гондоле.

Потом последовал короткий тур по университетам севера Италии, и домой. Странно, как быстро Базель стал для меня домом. То, самое первое впечатление, никуда не делось. Так что осталось построить дом и больницу, да и жить-поживать. А добра мы и так начали наживать.

«Байер» открыл закрома после того, как аспирин начал стремительно завоевывать мир. На какое-то время я даже почувствовал себя богатым до неприличия. Это ощущение улетучилось, когда я выбрал проект больницы и получил предварительную смету. Увидев сумму, которая, вероятно, только вырастет, я понял, что пора придумывать ещё парочку «аспиринов». Или запускать в продажу пенициллин-«панацеум». Насчет его меня уже завалили телеграммами примерно все — от ведущих клиник до университетов и медицинских компаний. Но я сел, посчитал финансы, свел дебет с кредитом — и решил пока не форсировать события. Мои обязательства перед Великими князьями оставались в силе, Русский медик никто не трогал, бизнес с Келером тоже шел своим чередом. Зачем ссориться с властями? Они злопамятные и руки у них длинные — дотянутся и в Швейцарии. Тем более что денег всё-таки хватает.

Для особняка, который решили строить рядом с больницей, чтобы не тратить время на дорогу до работы, был приглашен совсем другой архитектор. Нечего мешать, это очень разные вещи. Стройка дома началась даже раньше больничной, и, похоже, могла вылиться в суммы, совсем запредельные.

* * *

Я бездельничал еще недели полторы, читая и прогуливаясь по набережной вместе с Агнесс. Еще бы пару месяцев — и мне бы точно надоело. Но дела звали: больница не может бесконечно существовать без шефа, слишком многое требовало моего участия. В том числе именитые пациенты, которые явно ожидали, что именно я возьму в руки скальпель.

Жена, в свою очередь, казалась воплощением спокойствия. Никаких тебе токсикозов или эмоциональных бурь. Только пару раз среди ночи захотела жареной земляники с селедочным соусом — по меркам беременности сущая ерунда. И, честно говоря, я находил это даже трогательным.

На Рождество мы отправились в Вюрцбург. Прекрасный повод избежать утомительных светских визитов в Базеле и навестить тестя, который всё откладывал свой приезд. Поездка в столицу Нижней Франконии не прошла без походов в гости, но они были относительно приятными. Ужин у ректора Рёнтгена и обед у архиепископа Франца Иосифа фон Штейна ничуть не напрягли — по сравнению с вероятным изматывающим марафоном в Швейцарии, это был просто курорт.

Не обошлось и без сюрпризов. Мы случайно встретили знаменитую Марту Беккер, ту самую «звезду гимназии», которая когда-то отравляла жизнь Агнесс. Жена не упустила шанса отплатить ей той же монетой, но тонко, почти искусно. С безупречной улыбкой она рассказала, как мы «ютимся» в люксе самой дорогой базельской гостиницы, пока строится наш дом, и ей буквально некуда складывать бесчисленные шляпные коробки. Глядя на то, как Марта с трудом сдерживает слезы, изображая радость от беседы, я понял: с Агнесс лучше всегда быть по одну сторону баррикад. Не удивлюсь, если бывшая одноклассница супруги что-то с собой сделает после этой встречи.

Когда мы возвращались, уже в купе, Агнесс пожаловалась, что ее знобит. Измерили температуру — тридцать семь и две. Но горло спокойное, из носа тоже ничего не льется. В легких — ну разве что если сильно фантазировать, то можно услышать чуть жестковатое дыхание. Со стороны кишечника тоже вроде без сюрпризов. Поначалу я списал всё на усталость. Она дремала, прижавшись ко мне, и мне не хотелось тревожить её.

В Мангейме, где у нас была предусмотрена пересадка, Агнесс продолжила спать. Для беременных — вполне обычное состояние. Так что три часа до базельского поезда мы просто посидели в зале ожидания для пассажиров первого класса. Есть жена не захотела. Равно как и отвечать на мои расспросы. Уже перед посадкой на поезд до Базеля призналась, что последние три дня ощущает лёгкую тяжесть внизу живота. Но настоящая тревога накатила, когда она сказала, что давно не замечает шевелений плода.

Всю жизнь я был далек от акушерства. И даже те нововведения, которые я выудил из своей памяти во время беременности Лизы, ничуть меня не приблизили к этой части медицины. Я толком даже сердцебиение плода слушать не научился. Но навык какой-то приобрел. В купе я настоял на повторном осмотре. Слушал, прижимал стетоскоп, пробовал пальпацию — ничего. Ни звука, ни намёка на жизнь. Спросил про молочные железы — мягкие. Агнесс призналась, что на отсутствие шевелений сначала внимания не обращала — пока все телодвижения там ощущались большей частью как бурление кишечника.

Тут-то меня и проняло. Так, только не паниковать. Я могу ошибаться. Скоро мы приедем в Базель, и я вызову акушеров из университета, они специалисты, посмотрят, и скажут, что я обычный паникер, сверхбдительный папаша, всё хорошо и повода для тревоги нет, сам себя накрутил, бывает. Глядя на меня, и Агнесс тоже начала проявлять беспокойство.

В гостинице я телефонировал нужным людям прямо со стойки портье, не поднимаясь в номер. И снова ожидание, правда, уже не часовое. Только успели переодеться с дороги, прибыл доктор Гартнер с кафедры акушерства, за ним — его коллега доктор Фюрманн. Эскулапы долго осматривали Агнесс, потом тихо совещались. Когда Гартнер позвал меня, то сразу стало понятно, что хороших новостей для нас нет. Всё и так было на его лице.

— Мы считаем, что у фрау Агнесс замершая беременность. Настаиваем на срочной госпитализации. Я сейчас распоряжусь, чтобы подготовили палату. Медлить нельзя.