Глава 5

ХРОНИКА. Избіеніе негровъ в Сѣверо-Американскихъ Соединённыхъ Штатахъ. Вечернія газеты г. Атланты (въ САСШ) выпустили особыя прибавленія, въ которыхъ сообщалось о пяти случаяхъ нападенія негровъ на бѣлыхъ женщинъ. Немедленно по всему городу раздались крики: «бей негровъ!» Началось нѣчто неописуемое. Чернь во всѣхъ частяхъ города бросилась на негровъ. Револьверы, ножи, дубины, камни — всё было пущено въ ходъ. Полиція оказалась безсильной. Городской голова обратился къ толпѣ съ увѣщаніемъ прекратить избіеніе, но безуспѣшно. Тогда были вызваны пожарныя машины. Но толпа, разсѣеваемая холодной струей въ одномъ мѣстѣ, немедленно собиралась въ другомъ. Много негровъ было перебито въ вагонахъ конно-желѣзной дороги. Чернь сторожила проходящіе вагоны, и всякаго негра, оказавшегося въ нихъ, вытаскивали и избивали. Въ центрѣ города толпа остановила вагонъ, въ которомъ находились два негра и двѣ негритянки. Обоихъ негровъ вытащили и пристрѣлили тутъ же на мостовой. Нѣкоторые негры пытались спастись въ правительственныхъ зданіяхъ, но и тамъ не находили себѣ спасенія. Въ полночь губернаторъ вызвалъ восемь ротъ пѣхоты и батарею артиллеріи. Къ часу ночи въ центрѣ города солдатамъ удалось возстановить порядокъ… Ни одинъ изъ пострадавшихъ негровъ не имѣлъ никакого отношенія къ нападеніямъ на бѣлыхъ женщинъ.

Собирался я долго. Все эти байки, что мужчине достаточно сунуть в саквояж пару рубашек и смену белья, — только для бедных студентов. Князю, отправляющемуся в Россию, полагается иметь парадный мундир (у меня он — действительного статского советника), фрак для приемов и балов, шляпу-цилиндр (несколько штук), ботинки разных фасонов. Для повседневных нужд требуется два классических костюма-тройки с дюжиной белых сорочек — льняных или хлопковых, шелковые шейные платки и галстуки, трости. Желательно еще костюм для верховой езды. Это без верхней одежды, которой тоже на чемодан. К тому же, барахло паковали слуги, а за ними глаз да глаз.

Ну и самому пришлось собрать отдельный саквояж — документы, всякая мелочовка из кабинета. Потому что кто ж его знает, доведется ли вернуться, и если да, то когда? Вдруг получится как в песне: «Я всё равно паду на той, на той далекой…» Дай бог, не на гражданской.

Нет, свое дело я не брошу ни за что. Осуществленная мечта, лучшая больница мира — и это без бахвальства. Других кандидатов нет. Возьму вот только фотографии, да дипломы и премии в рамочках. Вот пятеро красавцев, большей частью в летах: задумчивый профессор Рёнтген, француз Сюлли-Прюдом, книг которого я не читал, хотя он мне и прислал вскоре после знакомства, голландец Ван-Гофт с застенчивой улыбкой и легким беспорядком на голове, и мы с Романовским. Первые Нобелевские лауреаты девятьсот первого года. Дипломчик красивый, с красными цветами на фоне неба. Надпись по-шведски, но мне переводили формулировку: за исследования и открытия, касающиеся лечения сифилиса. Автографов вагон, будто в выпускном школьном альбоме. Надо перестать выпендриваться, убрать оригинал в достойное место хранения — а на стену заказать копию. А то потомкам достанется только выгоревшие на солнце два листика со следами краски. Бумага, правда, отличного качества.

С премией вышел небольшой казус. Посланцы Каролинского института долго пытались выяснить, кто из нас с Дмитрием Леонидовичем и что сделал первым. И мы честно показывали друг на друга: мол, это не я. Но заслуги есть, метод испытан, экономическая эффективность подсчету не подлежит, количество выздоровевших — миллионы. И премию дали нам, а не фон Берингу, который изобрел противодифтерийную сыворотку. Но я воспользовался своим правом лауреата и выдвинул его кандидатуру на следующий год. Прислушались, кстати, тоже дали. И даже пригласили в нобелевский комитет на постоянку. Но я отказался. Оно мне надо, эти дрязги ученых улаживать? Ведь это первые премии проскочили малозамеченными. А дальше комитет на «динамитных деньгах» наберет такую силу и мощь, что все ученые в очередь выстроятся, чтобы получить премию. И разумеется, начнут толкаться локтями.

Я снял со стены еще одну славную фотографию — шведский король Оскар II, мы с Романовским, а также примкнувший к нам Склифосовский. Последняя зима, когда он был еще здоров. Так и не бросил этот гадюшник министерский, хотя несколько раз порывался и даже писал прошение об отставке. Не приняли. Первым делом по возвращению в Питер — заеду к Николаю Васильевичу. Сколько ему жить осталось? Год, два? Впрочем, сейчас медицина стала сильно лучше, в том числе и моими стараниями. Хоть и в ограниченных объемах, появился пока еще секретный «панацеум», кабинеты икс-лучей уже повсеместно во всех больницах и даже травмпунктах… Нет, поборемся.

Больницу оставляю в хороших руках — меня точно будут вспоминать как доброго и справедливого руководителя. Ну что там такого, выгнал стажера пинками за косяк на операции? Это же просто часть учебного процесса, воспитательный момент. А вот герр Йоханн фон Микулич-Радецкий… Если послушать разговоры шепотом между молодыми докторами, профессор Баталов разрешил своему заместителю по медицинской части убивать любого, кто покажется ему подозрительным. Безо всяких последствий.

После миланской эпопеи я, во-первых, уговорил Йоханна на переезд в Базель (и тем самым получил в университете Бреслау черную метку), во-вторых, отплатил ему той же монетой. В смысле прооперировал лично. Пришлось удалить почти весь желудок и долго потом проводить тщательную ревизию брюшной полости. Зато отвоевали несколько лет жизни, как я надеюсь. Потому что в прошлый раз ему было отмеряно совсем немного, до девятьсот пятого, и умирал он как раз от рака желудка. Удаленный кусок пищеварительного тракта в госпитальный отвал не отправили, по просьбе пациента положили в банку с формалином и отдали в руки при выписке. Что он с этим собрался делать, не знаю. В музей, наверное, потом сдаст.

А пока у меня «дембельский аккорд». Запоминающаяся работа перед отъездом. Надо оставить долгий след в виде ярких операций. Поэтому все срочные и сложные случаи сейчас предполагают мое участие — на этом и держится слава клиники. Есть два плановых вмешательства, но и экстренность никто не отменял.

Деликатный стук в дверь, заходит дежурный врач.

— Герр профессор, вас просят в операционную номер пять. Там у нас конфликтная ситуация.

— Что случилось? — спрашиваю я, застегивая халат.

— Там пациент… холецистэктомия… требует, чтобы только вы оперировали. Мол, имеет на это право.

— Фамилия его как? Почему заранее не сообщили? У нас с ним договоренность была?

— Фаеш. Он не говорил раньше, но у него контракт высшей категории. А вот сейчас потребовал.

Контракт такой стоит примерно как небольшая яхта. Мы его предусмотрели на случай, если пациенту просто некуда девать деньги. За время работы такие было дюжину раз всего. Личный врач круглые сутки, одиночная палата-люкс, и… выбор персонала по собственному желанию. А я еще работаю, никто не объявлял, что меня нет.

Кстати, такие вот толстосумы хорошо помогают тем, кто заплатить не может, но имеет показания. Стажеры, опять же, бесплатно учатся. Не получают, правда, ни франка, но кормить их надо, и общежитие предоставляем. Введи мы плату — и некоторые бывшие ученики, оставшиеся у нас работать, шанса бы не получили.

Собственно, Фаеш, желающий всего за свои деньги, и желательно побольше, еще не попал в операционную. Лежал он в предбаннике, на вполне удобной и широкой каталке. Увидев меня, он оживился. Ну, насколько ему позволяла премедикация в виде атропина с морфием.

— Вот, видите, герр Баталофф, Фаеш всего добивается, если хочет! Я сказал тогда, что вы — мой хирург, и вот вы сейчас сделаете то, от чего отказались!

— Знаете, вам и тогда достаточно было произнести всего одно слово, чтобы добиться своего.

— Что за слово? — удивился он.

— Здравствуйте.

— Я ни с кем не здороваюсь! Никогда в жизни!

— Отлично. А теперь давайте я ознакомлюсь с документацией и поговорю с вашим лечащим врачом. Всего вам хорошего. В следующий раз я вас увижу спящим.

Бедный старик с дыркой в голове! Терпеть приступы печеночной колики столько лет, лишь бы доказать непонятно кому неизвестно что.

Я вышел из палаты, сделал глубокий вдох. Доктор Хаус из одноименного сериала предпочитал не общаться с пациентами. Дескать, так проще ставить диагнозы — анамнез у него собирали подчиненные. Как же я его понимаю!

Еще один вдох, выдох и вперед на обход. И зайду-ка я сперва в отделение гинекологии. Очень зря! Перед самыми дверями накатили тяжелые воспоминания.

* * *

Университетские акушеры вознамерились вызвать для перевозки «скорую», но я не согласился. Что они там сделают? Еще раз температуру измерят? Жиган нашел экипаж гораздо быстрее, чем Гартнер с Фюрманном смогли бы добраться до телефона. Я торопился, хотя и понимал, что страшное уже случилось.

— Что теперь будет?! — снова и снова спрашивала Агнесс.

Ее голос дрожал, как будто силы уже кончились. Я только вытирал слезы с её лица, чувствуя, что и мои собственные подкатывают к глазам. Хотелось выть, кричать, проклинать судьбу, но я не мог себе этого позволить. Показывать свои эмоции — чересчур большая роскошь для меня сейчас.

— Всё обойдется, любовь моя, — наконец выдавил я.

Что будет — я слишком хорошо понимал, только вслух говорить не хотел. Если коротко, то ничего радостного. При таком диагнозе надо срочно удалять остатки плода и лечить начинающийся сепсис. Только молиться оставалось, чтобы процесс не набрал обороты.

В университетской клинике нас уже ждали. Заведующий кафедрой акушерства, профессор Гот, лично приехал в больницу. Оказалось, что Гартнер и Фюрманн были передовым отрядом, а основные силы вступят в бой только сейчас. Назначили консилиум через час, или, если участники соберутся раньше, то по мере готовности. А пока Агнес поместили в палату и переодели в больничное. Меня даже не пытались выгнать, и я держал ее руку и пытался хоть как-то утешить.

— Ты теперь меня бросишь? — вдруг спросила она.

Одна боль в голосе, никакого упрека.

— Когда я готовилась к свадьбе, спрашивала, в каких случаях возможен развод. Чтобы не натворить ничего из списка, — слабая улыбка появилась на ее бледном лице и сразу потухла. — Священник сказал, что если у меня не будет детей… Женя, за что это нам? — зарыдала она. — Я же так хотела!

Я шмыгнул носом, произнес:

— Что бы ни случилось, я буду с тобой, любовь моя. И прекрати болтать всякую ерунду, особенно о том, в чем ничего не понимаешь.

Сейчас что ни скажи, то если не глупость, то банальность. Но женщина нуждается в словах, для нее звук, наверное, важнее смысла. Поэтому я говорил, говорил, чтобы только заполнить это жуткое, невыносимое молчание.

Увы, но консилиум подтвердил диагноз. Профессор Гот озвучил вердикт. Причем с искренним сочувствием.

— Фрау Агнесс, герр фюрст. Коллеги, к сожалению, правы. У вас случай замершей беременности на поздних сроках. Медлить нельзя. Мы можем предложить стимуляцию эрготамином, но, боюсь, это связано с высокими рисками. Я бы рекомендовал ручной кюретаж и…

— Делайте, что нужно, — перебила его Агнесс, её голос был тихим, но твёрдым. Она сжала мою руку. — И да поможет нам Бог.

* * *

Гот, конечно, профессионал. Все движения отточены, выверены. Не пустил никого, сделал всё сам. Я стоял в углу, сам не зная, что тут делаю. Мне казалось, что куски, извлекаемые из матки Агнесс, падают в таз с каким-то противным чавкающим звуком, хотя я понимал, что это невозможно. Вряд ли кому придет в голову такое обращение. Лишь бы не сдаться и не раскиснуть! Но я сам напросился, хотя коллеги меня и отговаривали. Даже нюхательную соль дали. А теперь хотелось встать и убежать отсюда. Еле дождался конца на морально-волевых. Не так я хотел видеть появление нашего ребенка на свет.

Агнесс, еще не отошедшую от наркоза, перевезли в палату. Температура так и осталась на тревожном рубеже тридцати восьми градусов. Она спала, постанывая во сне, и время от времени взмахивала рукой, будто пыталась отмахнуться от чего-то. Или кого-то.

Я просидел у постели совсем немного: убедился, что жена не проснется, и сдал пост сиделке, суровой даме лет пятидесяти с лицом, будто высеченным из гранита. Вот такой мне всегда представлялась фрекен Бок. А сам помчался в гостиницу, где в сейфе лежал остаток «Панацеума». Даже если вылезет наружу еще один случай применения, мне уже все равно, здоровье жены дороже, чем любые договоренности с князьями. Гота я предупредил, просто сказав, что собираюсь вводить тот же препарат, который спас меня в Милане. Он кивнул, тяжело вздохнув.

Но утренний обход утешения не дал: температура держалась, выделения были со слабым гнойным запахом. Жена немного поела, хотя и пыталась отказаться, ссылаясь на отсутствие аппетита. Разговаривать не стала, так и промолчала весь день, отвернувшись к стенке. Я, конечно, расстроился, но не придал тогда этому большого значения. У самого кошки на душе скреблись, а что творилось с Агнесс, представить трудно. Только к вечеру, когда Гартнер пришел на обход, она начала со мной разговаривать. Беседовали о чем угодно, только не о случившемся. Всего один раз произошла запинка, когда в рассказе о так и не законченном детектив Агнесс призналась, что хотела дописать ее после… — и снова заплакала.

Я наклонился и обнял ее, стараясь, чтобы она чувствовала меня рядом. Что я мог еще сделать?

Вечерняя температура, равно как и дневная, уже была близка к норме. И выделения вроде без запаха. Я так точно не смог ничего учуять. И Гартнер тоже. Но вот лимфоузлы в паху… За день до этого они явно были меньше. Но посоветовавшись, мы решили, что это проявление еще не до конца уничтоженного сепсиса.

* * *

И еще день — ни туда, ни сюда. Температура стабильно держалась в пределах нормы, но лимфоузлы всё не уменьшались. Самое неприятное — выделений стало больше. Тот же слабый, но узнаваемый запах гноя упорно не исчезал, и с каждым обходом профессор Гот выглядел всё более озабоченным. У постели Агнесс он сохранял спокойствие, но стоило выйти в коридор, как его лицо мрачнело, и он тяжело вздыхал. И на мои вопросы ничего не отвечал. Всё отнекивался, что времени прошло мало, надо наблюдать, однозначно пока сказать трудно. Я тоже знаю кучу таких отговорок. К сожалению, и ситуации, когда их применяют, мне хорошо известны. Пожалуй, даже слишком хорошо. Они годятся, чтобы удержать близких от паники, но внутри врач боится назвать вещи своими именами, будто слово само по себе способно ухудшить ситуацию. Медики, они ведь ужасно суеверные. Летчики с их ритуалами даже рядом не стояли.

К вечеру третьего дня появились новые симптомы. Агнесс начала жаловаться на тянущие, непрекращающиеся боли внизу живота. Прежние тоже никуда не делись. Потом ее стошнило, и еще раз. И начал вздуваться кишечник. В течение часа ей стало совсем худо, температура поползла вверх. Ждать нечего, я такое видел много раз, и хорошими эти признаки не были никогда. И всё же, сидя у её постели, надеялся на чудо.

— Дорогой, что со мной? — спросила она, слабо улыбнувшись сквозь слёзы.

Я не ответил, боясь выдать голосом растущий страх.

Вызванный срочно врач начал осматривать жену, и прямо во время осмотра наружу хлынула кровь пополам с гноем. Не очень много, может, миллилитров пятьдесят, но и этого хватило, чтобы доктор Фюрманн слегка побледнел, а зрачки его расширились. Он закончил осмотр, и, извинившись, почти выбежал из палаты.

Спустя десять минут в больницу прибыл профессор Гот. Уже у смотровой он перехватил каталку, взглядом оценив состояние Агнесс.

— Коллега, останьтесь здесь, — бросил он, когда я попытался сунуться вслед за каталкой. — Я приглашу вас после осмотра.

Я не спорил. Здесь я в первую очередь муж, а потом уже — врач. Родственников вообще лучше держать подальше от процесса и диагностики, и лечения. Потому что неизбежно начинаются попытки вмешательства. Но, стоя у двери, я всё равно ощущал себя предателем.

Позвали меня довольно скоро. И снова Гот сообщил плохую новость сам, ни на кого не сваливая эту неприятную обязанность:

— Герр фюрст, фрау Агнесс, — начал он, переводя взгляд с меня на жену. — С сожалением вынужден сообщить: воспалительный процесс прогрессирует. У вас начался локальный перитонит в области малого таза. Мы провели все возможные мероприятия, но сейчас единственное, что может спасти вашу жизнь, — это срочная экстирпация матки.

Тишина, повисшая в смотровой, будто давила на плечи. Мудреное латинское слово обозначает искоренение. Иными словами, сейчас профессору Готу с коллегами предстоит удалить матку.

Слова Гота, казалось, повисли в воздухе, давя на всех присутствующих.

— Это необходимо сделать немедленно, — добавил он, обращаясь уже к Агнесс.

Она вздрогнула, едва заметно сжалась в кресле, а затем, словно осознав смысл сказанного, всхлипнула:

— Нет, — прошептала она. Затем громче: — Нет! Пожалуйста, нет!

Агнесс закричала, заглушая слова Гота:

— Не отдавай меня им! Забери меня! Не надо!!! Ты же обещал!! Почему твое лекарство… Оно всем помогает!!! Почему мне не помогло? Ты обещал!!!

Каждое слово, каждый крик будто хлестали меня по щекам.

— Агнесс, — попытался я заговорить, но голос сорвался.

Гот жестом остановил меня. Он опустился на одно колено перед ней и тихо, почти шёпотом начал что-то говорить. Я не слышал слов — в ушах шумело. В какой-то момент я понял, что не могу больше выносить её взгляд, полный боли. Опустив голову, я сделал то, что было единственным возможным: отошёл в сторону, позволяя Готу завершить уговоры.