Глава 12

КІЕВЪ, 27 декабря 1903 г. Попытка японцевъ завязать съ русскими сахарозаводчиками непосредственныя сношенія по сбыту русскаго сахара въ Японію успѣха не имѣла. Германскимъ экспортнымъ фирмамъ удалось, однако, ввезти русскій сахаръ въ Японію подъ видомъ германскаго продукта. По послѣднимъ сведеніямъ за текущій годъ Японія купила черезъ Гамбургъ — Нейфарвассеръ около 2 милл. пудовъ русскаго сахара.

ШАНХАЙ. Гоненія на китайскихъ либераловъ продолжаются. Кантонскій вице-король потребовалъ выдачи четырехъ студентовъ, укрывшихся въ американской миссіи, обѣщая при этомъ, что студенты не будутъ обезглавлены, а только посажены въ тюрьму. Американцы выдать студентовъ отказались, заявляя, что китайская тюрьма страшнѣе смерти.

Под утро я проснулся от холода. В купе было не просто зябко — ледяной воздух пробрался под одеяло, и даже халат, накинутый на плечи, не спасал. Выйдя в коридор, я быстро нашел источник проблемы: кто-то из альтернативно одарённых личностей открыл фрамугу, выпустив тепло наружу. И выстудил весь вагон. Который и так нельзя сказать, чтобы сильно хорошо отапливался.

Я закрыл окно, пошел дальше по поезду — проверить наличие умственно отсталых в других вагонах. Солнце уже начало вставать — появился ярко-красный краешек из-за деревьев. Судя по цвету, нас ожидал еще один холодный день.

Голоса из третьего купе заставили меня замедлить шаг. Узнал их сразу — доктор Гриневский и Семёнов. Славные парни, из первого московского набора скорой. Гриневский — опытный врач, отец семейства, человек крайне практичный. Поехал не из патриотизма, а потому что предложенные мной суммы позволяли спокойно содержать жену и детей. Семёнов — совсем другое дело. Звезда скорой помощи, прошедший путь от фельдшера до заместителя Моровского. Тот его и уговорил присоединиться к нашей экспедиции.

— …а всё-таки Сергей Александрович — не чета Николаю, — прозвучало за деревянной перегородкой. Голос Гриневского, суховатый, как осенний лист. — Царь колеблется, а Государственный совет все решает. Без воли Великого князя ни один закон…

— Воли? — Семёнов фыркнул, прерывая коллегу. Услышал, как звякнул стакан о поднос. Завтракают? — Это вы называете волей? Задушить земства, запретить собрания, студентов в тюрьмы гнать пачками…

Сердце забилось чаще. Я встал у окна, как бы любуясь восходом.

— Порядок прежде всего, — отрезал Гриневский. — После убийства отца Александра Третьего страна едва не рухнула в хаос. Сергей Александрович — опора. Вон, в Москве, когда он генерал-губернатором был, сколько всего полезного сделал! И Эрмитаж тебе, и Верхние Торговые ряды. Открыли новый водопровод, создали городскую канализацию вместо лошадей с бочками и запретили сливать отходы в Москву-реку. А трамвай?

— Это уже после него пустили, — буркнул Семенов. — Да он пол-Москвы в сыскные отделения превратил! Вы бы спросили у Толстого, что он о его «порядке» думает! Или у тех, кто в Шлиссельбурге гниет за брошюры…

За окном появились снегири. Уселись на ветку, начали чистить перышки.

— Вы идеалист, Пётр Андреич, — тише произнёс Гриневский. — Государство — не благотворительное общество. Без жёсткой руки Россию разорвут. Вспомните Смутное время.

— Жёсткая рука? — Семёнов рассмеялся горько. — Она же и погубит страну. Народ не поймёт, что его душат ради «блага». Вон, вчерашние известия — опять стачка на Обуховском. Вызовут казаков, сколько крови будет?

— А вы предлагаете уступки? — Гриневский повысил голос. — Сдаться революционерам? Тогда конец империи!

— Империи? — Семёнов явно встал с полки, шаги зашаркали по полу. — Империя — это не только дворцы да указы! Это люди, Аркадий Степаныч! Если их спины гнуть — сломаются.

В конце коридора грохнула дверь — зашёл проводник с подносом. Я отлип от стены, сделал вид, что поправляю ремень.

— …а ещё его жена, Елизавета Фёдотовна, — внезапно сменил тон Гриневский. — Благотворительностью занимается, больницы строит. Знаете, сколько они пожертвовали попечительским советам?

— Сто рублей выжали из народа, десятку вернули обратно, — хмыкнул Семенов. — Нате, подавитесь! Тоже мне благотворительность!

— Нет, не всё так однозначно!

— Милостыней систему не исправить. Вы же сами на скорой — повидали жизнь простых людей. Тиф в казармах, дети с фабрик — кости да кожа…

Проводник поравнялся со мной, почтительно поклонился: «Ваше сиятельство». Голоса в купе стихли. Услышали.

Я двинулся вперёд, не оборачиваясь. В ушах звенело: «Жёсткая рука… люди… сломаются». В кармане пальцами нащупал телеграмму Великого князя, что командировки Макарова и Куропаткина одобрены, прибытие в Порт-Артур ожидается в начале января. Увы, я с этой «подводной лодки» уже не спрыгну — она нырнула прямиком к русско-японской войне. Всплывет ли обратно?

* * *

— Евгений Александрович, начальник станции, — доложил Тройер, когда я вернулся к себе.

— Приглашайте.

Ну хоть здесь руководящие органы имеются. Начальник станции, высокий брюнет с жидкими бакенбардами и вислыми усами, представился: Варфоломей Христофорович Каменев. Говорил чётко, но как будто слегка нервничал.

— Ваше сиятельство, примите мои извинения за задержку. Лёд на Байкале…

— Насколько серьёзная проблема?

— Даст Бог, паром пройдёт. Но…

— То есть всё зависит от Господа Бога, — вздохнул я. — Хорошо.

Каменев кивнул, поколебался мгновение и выдал:

— А не окажете ли честь… Понимаю, день семейный, но позвольте пригласить вас на рождественский ужин.

Правильный ход. Учитывая, что начальник станции был лицом администрации, отказ мог бы прозвучать не лучшим образом. Но и соглашаться я не спешил.

— Благодарю за столь лестное приглашение, но вынужден отказаться. Не хочу смущать ваших домашних. К тому же, сотрудники ждут моего присутствия здесь.

Глаза Каменева вспыхнули одобрением. В пляс он, конечно, не пустился, но видно было, что облегчение у него огромное. Много тут всяких проезжает, если каждого по-царски встречать, никакого жалованья не хватит. А оно у начальника станции в глубинке не очень большое.

— Однако, — добавил я, — с удовольствием пойду с вами на службу в храм.

Это окончательно склонило чашу весов в мою пользу.

Учитывая наше прибытие, в небольшую церковь народу на всенощное бдение набилось много. Меня попытались провести в первые ряды, но я отказался. И сзади постою, не убудет. В конце концов я здесь — не первое лицо, а так, мимо проезжал. Опять же, если на тебя все смотрят, ни нос почесать, ни зевнуть втихаря. А ночные службы в церкви, они очень к этому располагают. Впрочем, ростом я настолько выделялся среди местного мелкотравчатого народа, что на меня пялились больше чем на иконостас, особенно поначалу. Нос не почешешь.

Всенощная — мероприятие длительное, требующее терпения и устойчивости. Песнопения на церковнославянском, долгие молитвы… Я оглядывал убранство храма. Не Исаакий, одно слово. Очень бедный храм.

Роспись — силами троечников из художественной школы. Оклады на иконах — минималистичные. Свечи местами прогоревшие, ряса на батюшке — времён Очакова и покоренья Крыма.

Небогатый приход, но в этих местах богатых и не бывает.

Решение пришло само собой. После заутрени сделаю пожертвование. Пусть обновят храм. Думаю, эта станция не раз ещё будет принимать поезда с ранеными и новобранцами. Может, у людей останется хоть какая-то надежда.

* * *

Сутки еще мы ждали остатки своего состава на Мысовой. Мне только интересно, мастера забить японцев щелбанами в курсе про это бутылочное горлышко на Транссибе? Когда подувший не в ту сторону с неправильной силой ветер может запросто притормозить подвоз живой силы и боеприпасов на неизвестный срок? Более чем уверен, что им об этом докладывали, и не раз, но деятели в высоких кабинетах о подобных мелочах не думают, негоже им. Зачем учить географию, если кучер и так отвезет, куда скажут?

Делать было особо нечего, и я осмотрел всю станцию — от причала до депо, разослал поздравительные телеграммы в связи с Рождеством, а после, как и собирался, отправился к священнику.

Раньше я бы просто подошёл и поздоровался. Но Тройер и тут проявил инициативу:

— Ваше сиятельство, необходимо сначала согласовать встречу.

— И давно ты меня опекаешь, как нянька?

— Это не забота, а правило. Всё-таки вы официальное лицо.

Хочется ему улаживать вопросы? Ради Бога.

Он подошёл к батюшке, направлявшемуся после службы в ризницу, и что-то сказал. Судя по тому, как священник слегка вскинул голову, явно услышал нечто неожиданное. Через минуту ко мне вышел невысокий, кругленький дьякон лет сорока. Щеки розовое, на лице небольшая редкая бородка.

— Диакон Пётр, — представился он, поклонившись. — Пока отец Михаил переодевается, прошу вас пройти в дом причта.

Внутри всё было просто: одноэтажный домик, три комнаты, тёмные деревянные стены. Судя по всему, батюшка был вдовцом — никаких следов женского присутствия.

Меня усадили в трапезной, обставленной старой мебелью. Дьякон поставил самовар.

Минут через пять пришел и хозяин. Довольно пожилой уже, полноватый, одышливый, чем-то похож на композитора Мусоргского с известного портрета кисти Репина, только взгляд был не потухший, а живой, внимательный.

Я встал, отвесил поклон.

— Благословите, отче.

Он перекрестил меня, и я, сложив руки лодочкой, поцеловал его руку.

— Иерей Михаил, — представился он.

— Врач Евгений Баталов.

— А мне говорили — целый князь, Наместник на Дальнем Востоке!

— Это все пустое, — пожал я плечами. — И временное. Мое призвание лечить людей.

Мы сели.

— Что привело вас ко мне, доктор?

— Я был на всенощной и заутрени. Вижу, что храм нуждается в обновлении. Хотел бы сделать пожертвование.

— Благое дело, — кивнул священник. — Мы будем благодарны любой помощи.

Я достал портмоне и положил перед ним стопку сторублёвок.

— Здесь три тысячи.

Батюшка спокойно, без суеты, словно каждый день получал чей-то заработок за несколько лет, взял деньги и убрал со стола.

— Хвала и благодарность Господу.

Я подумал: какое же разное восприятие у людей… Некоторым эти деньги — бумажки. Другим — жизнь.

* * *

Наконец-то весь наш состав собрался в одно целое, и мы двинулись на восток. Не прямо, с поворотами, но в общем вектор в ту сторону направлен. При заявленном времени от Москвы до Порт-Артура тринадцать суток для скорого поезда, мы уже слегка задерживались. Потому что знаменитая КВЖД — Китайско-восточная железная дорога, сейчас Маньчжурская, введена в строй буквально полгода назад. Труд гигантский, построили очень быстро, стараниями Витте финансировали затею исправно и в полной мере. Наводили мосты и прорубали тоннель, строили станционные здания и депо. Позавидовать можно. Такую бы энергию — и в мирных целях. Кто мешал за те же деньги сначала построить Амурскую дорогу, которая по нашей территории пройдет? А потом уже осваивать эту дорогую игрушку? Один хрен в итоге китайцам все отдадут. И те даже спасибо не очень громко скажут.

Просвещал меня Тройер. Напрасно я считал его исключительно кабинетным человеком — в деле он оказался куда полезнее, чем можно было подумать. У него в голове хранились сведения обо всех мостах, станциях и перегонах, причем без единого листа бумаги.

— Валериан Дмитриевич, неужели вы участвовали в строительстве? — спросил я, когда он в третий раз без запинки изложил характеристики очередного путепровода. — Живой справочник, не иначе.

— Никак нет, Евгений Александрович. Готовился к поездке тщательно. Знание лишним не бывает, не знаешь, когда пригодится.

Выслуживается? Не похоже.

— Кстати, заметили, пейзажи вокруг совершенно русские? Даже небольшие домики — как у нас.

— Так это наши строили, здесь вдоль дороги всё снесли. В Харбине есть что посмотреть.

Но до места, откуда дорога расходится на северную ветку до Владика и южную — до Порт-Артура, еще пилить через всю Манчжурию.

Названия станций я не пытался запомнить, они сразу слились для меня в какой-то неудобоваримый набор звуков, различить в котором отдельные слова я даже не пробовал.

Честно выходил там, где менялась бригада и паровоз заправляли водой, приветствовал местное начальство, и снова прятался в вагоне. Несмотря на отечественную архитектуру, чувство, что вокруг всё чужое, меня не покидало.

Утром проснулся — стоим. Но коль скоро заместитель не рассказывает, где мы, и не зовет на очередную ритуальную встречу, значит, сейчас поедем. И я спокойно перевернулся на другой бок, пытаясь поймать сон. Подремал, снова открыл глаза. Стоим. Накинул халат, вышел в коридор. Наверное, услышав, как щелкнул замок на двери купе, выглянул Тройер.

— Доброе утро, Евгений Александрович.

— И вам того же. Это что за остановка, Бологое иль Поповка?

— До Бологого отсюда далековато, — вполне серьезно ответил не знающий стишка про рассеянного Тройер. — В тоннеле вагон сошел с рельсов, ждем. Возможно, придется ехать через петлю Бочарова.

— Не слышал о такой. Просветите.

— Прокладка туннеля сквозь Большой Хунган шла с трудом, сроки срывались. Как временное решение инженер Бочаров построил петлю для подъёма и спуска с крутых склонов. Уникальное сооружение, нигде в мире таких нет.

— Подозреваю, что процедура прохождения этой петли займет прилично времени?

— Именно так, Евгений Александрович. Это многоярусная система тупиков, по которой поезда поднимаются и спускаются, маневрируя на разных уровнях…

— Увольте, Валериан Дмитриевич, — я махнул рукой, — еще даже чай не пили, а вы мне в голову что-то вложить пытаетесь. На всё воля Божья и железнодорожников. Как повезут, так и поедем.

* * *

Поезд стучал колесами, словно отбивая такт моим тревожным мыслям. Пейзаж за окном изменился — потянулись бескрайние заснеженные степи. Горы на горизонте, синие и зубчатые, как спина дракона, медленно ползли за нами, не приближаясь. Я прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть в этой пустоте признаки жизни: юрты кочевников, стада лошадей… Но Маньчжурия молчала, как заколдованная пустыня.

«Ваше сиятельство, не угодно ли чаю?» — голос проводника выдернул меня из раздумий. Я махнул рукой, даже не обернувшись. Поезд, вздрогнув, нырнул в выемку между холмов, и на мгновение в окне мелькнула тень — словно сама земля нависла над нами, грозя погребением.

Но вот снова равнина. Солнце, клонящееся к закату, окрасило небо в багрянец. Где-то там, за этими безымянными холмами, был Порт-Артур — наш оплот, наш «ключ к Азии». А здесь, в этом вагоне, пахло кожей и паровозным дымом.

Вдруг резкий скрежет тормозов заставил меня вцепиться в подлокотник. Стекла задрожали, люстра в купе закачалась, рассыпая осколки света. Из коридора донеслись крики: «Что случилось?!». Поезд, содрогаясь, замедлял ход. За окном замелькали кусты, потом все остановилось.

И наступила полная тишина. От которой я уже успел отвыкнуть.

А нет. Тишина была не полная — в щелях вагона выл ветер. Да где-то впереди, у локомотива, застучали сапоги по гравию. Я толкнул дверь купе, вышел в коридор, потом на площадку. Дверь была открыта — ветер ударил в лицо зарядом снега.

— Ваше сиятельство! — ко мне уже бежал Любин, бледный как мел. — На путях завал… Бревна, камни…

Я соскочил на землю, рука автоматически легла на рукоять нагана. Сразу как въехали в Маньчжурию — вооружился. Пейзаж был пустынен, но холмы вокруг вдруг показались слишком близкими. Очень уж… удобными для засады.

— Пусть машинист сдаст назад и…

Договорить я не успел. Где-то впереди, за локомотивом, грохнул выстрел. Потом еще один.