Глава 13

МОСКОВСКАЯ ЖИЗНЬ.

28 декабря въ саду «Эрмитажъ», въ Каретномъ ряду, купецъ П-въ, находясь въ нетрезвомъ состояніи, затѣялъ на верандѣ ссору со своимъ сыномъ. Ссора обострилась. «Папаша» тутъ же на верандѣ началъ «учить» сына, какъ слѣдуетъ себя держать въ обществѣ. «Ученье» перешло въ драку, привлекшую къ себѣ вниманіе посѣтителей. Ни отецъ, ни сынъ изъ сада добровольно идти не пожелали, а когда ихъ выводили силой, то они нанесли побои двумъ половымъ и распорядителю сада, о чёмъ полиція составила протоколъ.

ПО ГОРОДАМЪ И СЕЛАМЪ

Отъ екатеринбургскаго полицмейстера получено по телеграфу сообщеніе о бѣгствѣ кассира Государственнаго банка Михаила Абатурова, похитившаго 2 000 р. Абатуровъ скрылся вмѣстѣ съ кафе-шантанной пѣвицей Александровичъ, по сценѣ, а по паспорту — Александрой Степановной Румянцевой. Полицмейстеръ проситъ принять мѣры къ задержанію бѣглеца.

— Хунхузы? — спросил я, всматриваясь в засыпанные снегом склоны.

Из-за сугробов, словно черти из проруби, полезли синие фигуры. Нет сомнений, хунхузы. Их широкополые шляпы замелькали меж деревьев, дао сверкали как льдинки. Сотня, две — нет, наверное, больше. Часть бандитов была верхом — их косматые лошади, пегие и вороные, неслись к поезду, поднимая тучи снежной пыли.

— Ваше сиятельство! В укрытие! — кто-то схватил меня за рукав, потянул обратно к вагону.

Первый выстрел ударил по обшивке, оставив рваную дыру. Потом грянул залп — хунхузы открыли огонь. Пули засвистели над головой, вонзаясь в дерево, со звоном отскакивая от металла. Не знаю, с такого расстояния сколько попало по вагону, но стало не совсем комфортно. Особенно учитывая минимальный опыт пребывания под обстрелами. Кто-то закричал в соседнем вагоне — женский голос, пронзительный, полный ужаса. Хоть бы заткнули ее, только паники не хватало.

Казаки уже сыпались из вагонов, как горох из мешка. Винтовки затрещали, снег закипел пулями. Отобьемся. У нас пулеметы, и вообще…

И тогда грянул мощный взрыв — сзади. Оглянулся: в районе последнего вагона, откуда отстреливались казаки, раскрывался желтовато-черный комок дыма и копоти. Недалеко от меня в снег шлепнулась окровавленная рука. Ничего не видно. И что там могло взорваться?

Упал я в снег не от взрывной волны, хотя она довольно бурным порывом ветра сбила с головы шапку. Показалось, или кто-то меня толкнул? Стоило протереть глаза, как увидел первого хунхуза. Узкоглазый, с обмороженным лицом, вцепился в подножку моего вагона и лез вверх. Проклятый наган никак не хотел появляться на свет, за что-то цеплялся, и пока я собрался стрелять, над моим ухом бахнул выстрел, и бандит завалился под колеса, громко завыв.

— Да что ж вы творите! — меня дернул кто-то, да так быстро, что я даже на ноги встать не мог. А потом и вовсе схватили с обеих сторон. Так и затащили — сначала в вагон, в четыре руки, а потом и в купе, бросив там на пол. — Всё, лежите, не поднимайтесь. Там и без вас есть кому воевать. А случись что, мне потом отвечать!

В годах уже казак, лет сорока, наверное, вон и борода с проседью. Но сильный — меня волок, будто ребенка. Я даже обидеться не успел. Да и смысл какой? Там есть казаки, жандармы, найдется кому командовать. Потому что среди моих умений такого нет. А рядом — Жиган, зыркает по сторонам.

— Ну всё, браток, вы тут без меня дальше, — хитрованец вздохнул тяжело, и исчез, будто его здесь и не было.

Загрохотали пулеметы, причем один — прямо под окном купе.

Как-то всё воспринимается… не линейно, отрывками. Казалось, только что я рассматривал стоящего в дверях моего купе казака, прикидывая, сколько у меня с собой патронов для нагана, желательно при этом заткнуть уши, потому как этот дамский вой на одной ноте с небольшими перерывами на вдох уже надоел. И вот мой хранитель почему-то падает в проход, судорожно подергивая ногой. А снаружи доносится бормотание каких-то деятелей на нерусском языке.

Револьвер я из руки не выпустил, так и держал. Не вставая, на четвереньках дополз до затихшего уже казака, высунул в проход руку и выстрелил трижды. Наверное, хунхузы сюда случайно попали, потому что из ответных действий я отметил только шум покидающих вагон организмов. Пулемет под окном замолчал ненадолго, видать, стреляющий магазин менял. Вот интересно, а где все? Вагон, судя по всему, пустой. Где эти жандармы с казаками? С такими силами какой-нибудь Лихтенштейн завоевать можно, а они куда делись?

И нет бы продолжить прятаться, как и положено нормальному руководителю. Но вагон — место ненадежное. Вон, казаку шальной пулей во лбу дырку сотворило, а уж, казалось бы, спрятались как следует. И я двинулся к выходу. На звук «Мадсена». Это точно наши там орудуют.

Блин, даже мне понятно, что позицию пулеметчик занял так себе. Наверное, где получилось, там и упал. Никакого прикрытия — голая земля. Огонь поинтенсивнее в эту сторону, и… Накаркал! Да что ж ты будешь делать?! Наш парень стрельбу закончил по причине огнестрельного ранения в плечо. И перевязывать его надо поскорее, кровит неслабо — мне с дистанции метров десять видно хорошо.

Развернулся и побежал в купе. Перевязочные пакеты есть, и спрятаны недалеко. Считанные секунды ушли на то, чтобы вернуться, спрыгнуть со ступеньки, и рвануть к раненому. О стреляющих с другой стороны я не думал.

— Давай, дружочек, лежи спокойно, сейчас перевязочку… Один момент…

Я разрезал ему шинель и гимнастерку, разорвал перевязочный пакет. Плохо дело, огнестрельный перелом плеча, тут в наших условиях только ампутация. Но это потом, сейчас жгут, чтобы остановить кровотечение, и повязку. И морфий, конечно, тоже. Получится шину соорудить из подручных материалов — хорошо. Пока бинтом руку зафиксирую, и на шинели оттащу его…

— Ваше сиятельство, стрелять надо! Прут изверги!

Я огляделся. Пулемет немного остудил пыл хунхузов — они залегли и теперь передвигались перебежками. Одни стреляют, другие выдвигаются вперед. Потом меняются.

— Звать как?

— Пров, ваше сиятельство. Стрелять надобно!

Я сначала не понял, что это такое за имя. Потом до меня дошло. Это из-за кровопотери и морфия у него получилось не очень внятно. Одна только беда — я из «Мадсена» не стрелял никогда. Даже рядом не стоял. Может, там надо одновременно на пять кнопочек нажимать и зубами рычажок придерживать? Наверное, мое сомнение было заметно даже раненому, и он сказал:

— Там только на спуск нажать… Хоть в ту сторону… Короткими…

Секунд десять я примерялся, потом до меня дошло, и я, вроде бы поймав в прицел какие-то фигурки, мельтешащие вдали, нажал тот самый крючок. Отдача повела ствол в сторону, и очередь сорвалась на втором выстреле. Новая попытка привела примерно к тому же результату. И только с третьего раза получилось как надо. Уложил сразу трех или четырех хунхузов.

Магазин кончился, и тут я увидел, куда подевались остальные. Казаки обошли бандитов с тыла и ударили со всех стволов.

Пять минут — и всё кончено.

Оставшиеся в живых разбежались.

* * *

Потом считать мы стали раны… Семеро убитых, тридцать четыре раненых, из них восемь — тяжелые: один огнестрельный перелом, один позвоночник, три ранения живота, и еще три — груди. Основные потери — во взорванном вагоне. Кто-то очень хитрый рассчитал длину поезда, уложил взрывчатку прямо в том месте, где остановились теплушки казаков. Найду — лично расстреляю!

Остальные раненые — более-менее терпимо: мягкие ткани, конечности без переломов. И одно, блин, вывихнутое плечо! На ровном месте! От нападения какого-то сброда, вооруженного неизвестно чем! Отряд хунхузов был втрое больше наших, да ещё и засада — подготовленная, грамотно спланированная. Но меня всё равно душила злость. Это же не фронт, не регулярная армия! Какого чёрта мы вообще понесли потери от шайки бандитов?.

Разбор полетов я отложил на потом, сам поспешил на сортировку. Будем оказывать помощь в условиях, приближенных к боевым. Пока сносили и раскладывали, успели установить палатку для операционной, и даже начать ее разворачивать. Час от старта работ до момента, когда можно было проводить первую операцию. С небольшим плюсиком в три минуты, но результат просто отличный. На неподготовленном месте, в чистом поле. Вот медики — молодцы. В дороге не песняки распевали, а занимались учебой. Вот уж кто шапкозакидательскими настроениями не страдает.

И сортировку провели спокойно, без лишней суеты. Кого надо — обезболили, повязку поменяли.

Меня, правда, пытались оттереть, мол, негоже самому главному начальнику руки пачкать, есть кому. Нет уж, позвольте, я тоже кое-что умею. Сменил китель на белый халат, встал за операционный стол и лично провёл первую лапаротомию. Пуля прошла насквозь, задев кишечник — обычное для боевого огнестрела. Руки работали автоматически, но в голове билась только одна мысль: вот этим мне и надо заниматься. Не бюрократию разводить, не распоряжения подписывать, а оперировать. Потому что люблю это, а не административную работу. Вон, Тройер пусть бумажки перекладывает — с утра до обеда из правой стопки в левую, а потом наоборот. До Порт-Артура, считай, еще не доехал, а уже тошнит меня от команд, которые надо раздавать подчиненным. И это со скальпелем в руках.

Пока медики оперировали и перевязывали, остальные разбирали завал на путях. Умно, кстати, сделали. Не просто набросали мусора на рельсы, а за поворотом, так, что заметной преграда становилась, когда до нее оставалось совсем немного. Так поезд мог вообще сойти с рельс.

Заодно перегружали имущество из последнего вагона, пострадавшего от взрыва. Что именно там рвануло — пока оставалось загадкой. Но использовать для передвижения никак не получится. Выгрузим — отцепят, прибывшие железнодорожники найдут, что делать.

А я тяжело повздыхав и отмывшись от крови, вызвал больших и средних воинских начальников для разбора полетов. Ибо пистон — первое, что должен выдать начальник, если подчиненные с задачей не справились. Делается это по-разному, кто как умеет. Кто кричит и топает ногами, иные начинают читать многочасовые нотации, выматывающие душу. Мне рассказывали про уникума, который мог так зафутболить корзину для бумаг, что она пролетала над головой нерадивого сотрудника в считанных миллиметрах. Всё это не про меня. Если у тебя есть авторитет, то тратить силы и время на разнос смысла нет. Довольно пары слов. Так я и поступил.

— Господа, выражаю вам своё неудовлетворение, — начал я, не повышая голоса. — Как человек гражданский я тонкостей воинской службы не понимаю, но сегодняшнее происшествие показало, что с охраной состава никто не справился. Мы движемся по чужой территории, где полно бандитских групп. У нас в достатке оружие, люди, но почему-то они не оказались там, где были нужны.

Я выдержал паузу, оглядывая виноватые лица.

— К началу движения жду предложений, как исправить этот бардак. Каждый из вас напишет рапорт с объяснением причин произошедшего. Список погибших с адресами родных — мне немедленно.

Повернулся к Тройеру:

— Валериан Дмитриевич, займитесь вагоном. Пусть стекло закроют как следует, тут сквозит неимоверно.

А мне предстоит написать семь писем родным погибших. Вернее, восемь — один тяжело раненый скончался на операционном столе. Очень неприятная обязанность, знаете ли.

* * *

Надо сказать, пистон подействовал. Дальше ехали ощетинившись стволами, на бункере после паровоза установили пулемет, еще одну площадку сделали на крыше последнего вагона. Правда, скорость нашего состава несколько упала — по сравнению с прежними темпами мы тащились еле-еле.

В знаменитый тоннель под Большим Хинганом мы въехали как по заказу — вскоре после рассвета. В этот момент солнце показалось из-за хребта, окрасив снежные вершины в золото. Картина завораживала — синеватые тени ложились на склоны, белизна снегов вспыхивала багряными отблесками. Такой вид стоило бы запечатлеть. Надо заказать у художников, пока они тут в избытке, нарисуют в любом стиле.

Только мы втянулись в нору под горой, сразу вагон наполнился дымом и копотью, а освещение выключилось на несколько секунд. Тут же кто-то из гражданских проявил восторг от нахлынувшей клаустрофобии — начал выкрикивать, что жизнь кончилась и смерть близка. Не состав, а клиника доктора Фрейда на колесах. Кстати, приезжал он к нам в Базель, по приглашению Юнга. Но близко я с основателем психоанализа не сошелся. От предложенной помощи отказался. Карл Густав потом от меня пилюлю получил за попытку влезть в нашу семейную жизнь без спросу. Не доверяю я этим шарлатанам.

Но настроение испортил как раз крикун — очень уж контрастировал он с величественным пейзажем. Про венского психиатра я так вспомнил, к случаю.

— Валериан Дмитриевич! — крикнул я, и мой заместитель явился спустя буквально несколько секунд.

— Да, ваше сиятельство?

— Найдите этого горлопана и скажите, если он не заткнется, то я выброшу его из вагона, во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубов.

— Сию минуту.

Тройер, к счастью, не особо богобоязнен, святотатство в виде цитирования Евангелия проигнорировал. Вернулся через минуту и доложил, что наш попутчик решил остаться в вагоне, а потому успокоился. Это он пошутил, что ли? Первый раз на моей памяти.

Мы сидели в моем купе и Валериан Дмитриевич просвещал меня по поводу тоннеля и его стратегической важности. Чей Транссиб, того и Манчжурия. А чей туннель, того и Транссиб. А по мне, ну ее в болото, эту геополитику. Свою землю еще через сто лет освоить не смогут толком, а лезут еще присовокупить. В такие моменты начинаешь завидовать Лихтенштейну, который я совсем недавно думал захватить сотней казаков. Тамошнему князю Иоганну хватает и того, что есть. Мудрый правитель.

На ближайшей станции Тройер разослал срочные телеграммы. И в Харбин мы уже прибывали под «звуки фанфар». Фигурально выражаясь. Нас встречала целая делегация — Начальник отдельного корпуса пограничной стражи, генерал Чичагов, командир третьей бригады полковник Пальчевский, ну и всяких военных рангом поменьше с полдюжины, а то и больше. Всех не запомнил, хотя Тройер даже целый список составил с описанием. Кто за что отвечает, и у кого больше всего власти. Понятно, что у погранцов и военных. Тут русский «фронтир», тут гражданские не катят.

Генерал Чичагов начал с вежливого наезда. Глядя, как санитары быстро на носилках перетаскивают раненых в санитарные повозки, Николай Михайлович теребя бороду, выговаривал мне за плохую организацию охраны.

— Как миновали станцию Маньчжурия — надо было сразу телеграфировать мне. Я бы пустил вдоль дороги разъезды казаков навстречу.

Мы фланировали по перрону вокзала, морщась от паровозного дыма, что на нас несло. Свита почтительно шагала позади.

— Николай Михайлович! — оправдывался я. — Так ведь по последним сводкам все спокойно вдоль дороги. Мой секретарь специально поднял донесения. Да и сотня казаков с нами была.

Восемь погибших, тридцать четыре раненых — от сотни осталось чуть больше половины. Хорошо я так попутешествовал. А ведь проехать успел едва половину Маньчжурии. До Порт-Артура еще пилить и пилить. Просить у Чичагова еще две сотни? Про запас? Лучше попрошу побольше пулеметов. Черт! А ведь в Харбине должны быть паровозные мастерские. Почему бы не сделать примитивный бронепоезд? Поставить пару орудий на платформы, обложить все это дело какими-нибудь шпалами…

Я пригляделся к генералу. Военная косточка, служака. Такому дай направление — сам попрет как бронепоезд.

— Прошу проехать в «Модерн», — пошел «в атаку» Чичагов — Лучшая гостиница в Харбине, в европейском стиле. Пару дней отдохнете, а я пущу разведку дальше вдоль дороги. Великий князь не простит мне, если с вами что-то случится!

— Сергей Александрович не простит, если жандармы, — я повернулся к свите, в которой шло несколько чинов из стражей порядка, — не выяснят, кто так ловко устроил на нас засаду. Поезд практически был взят штурмом — чудом спаслись! Думаю, не китайские бандиты заложили мину под пути.

Генерал сморщился, будто съел целый лимон. Явно подвез ему еще лишнего гемора. Мне даже стало жалко Чичагова. Но этот приступ жалости быстро прошел. Сразу, как вспомнил того самого молодого пулеметчика, которому ампутировали руку почти до плечевого сустава.

Чего мне ждать от Харбина? Еще одного нападения? Я потрогал вороненую сталь нагана в кармане шинели. Револьвер меня успокоил, но ненадолго. От яда в чае он не спасет. Нет, неласково меня встречает Маньчжурия. Вернусь ли домой живым?