Глава 14

КОРРЕСПОНДЕНЦІЯ «НОВАГО ВРЕМЕНИ»

МОСКВА, 5-го января. Московское скаковое общество, желая изслѣдовать вопросъ о допингѣ, купило трехъ бракованныхъ артиллерійскихъ лошадей и сегодня производило съ ними опыты. Оказалось, что двѣ доппингированные лошади побили недопингированную.

ПО ТЕЛЕФОНУ

Петербургская военная электротехническая школа достигла весьма благопріятныхъ результатовъ въ области телеграфированія безъ проводовъ. Сначала передача могла дѣйствовать на разстояніи лишь 30 верстъ (до Кронштадта); весной этого года добились передачи безъ проводовъ на 40 верстъ (до Гатчины), а въ серединѣ лета — на 70 верстъ (до станціи «Волосово»); въ началѣ-же августа настоящаго года уже стали принимать телеграммы на 150 верстъ (до города Нарвы).

Вокзальная площадь тонула в сугробах. Извозчики, закутанные в овчинные тулупы, хрипло зазывали приезжих, лошади, покрытые инеем, фыркали, тряся бубенцами. Китайские кули в ватных штанах и меховых наушниках тащили ящики с углём, их косы, заплетённые в чёрные ленты, были припорошены снегом, будто сединой. Женщины в синих халатах продавали с тележек леденцы из засахаренных ягод на палочках, их крики: «Хунго, хунго!» — резали морозный воздух.

Меня проводили к саням, обитым бархатом. Кучер, лицо которого скрывал шерстяной шарф, щёлкнул кнутом, и мы с целой кавалькадой из охраны рванули вперёд.

Улицы Харбина напоминали зимнюю сказку, сотканную из двух миров. Деревянные дома с резными ставнями утопали в снегу по самые окна, а на подоконниках горели свечи в жестяных банках. Я поинтересовался у Чичагова, севшего в мои сани, зачем днем тратить свечи и узнал, что так жители борются с промерзанием окон.

По дороге генерал продолжал мне мягко пенять за хунхузов. Ни одного стоящего пленника взять не удалось, допросить тоже не получилось — у нас в поезде никто не знал китайского.

— Николай Михайлович! — опять оправдывался я. — Так эти бандиты убивали своих раненых при отходе. А их начальник в плен тоже не стремился — руководил с холма. А как побежали — так и он ускакал…

Генерал начал объяснять, что нам стоило сделать, а я тем временем крутил и крутил головой. Посмотреть было на что. Русские особняки в стиле модерн стояли, как пряничные дворцы, их балконы украшали гирлянды из сосулек. На углу, у фанзы с бумажными фонарями, старик-китаец жарил каштаны на железной сковороде, и дымок от углей смешивался с паром от чайника на жаровне. А рядом, у лавки с мехами, русский купец в бобровой шубе торговался с монголом в волчьей дохе: «Да ты что, брат, за песца полсотни просишь? Да он замёрзший, глянь — усы обледенели!».

Мы проехали мимо строящегося Софийского собора — его кирпичные стены были скрыты под деревянными лесами, а рабочие в валенках грелись у костра, попивая из жестяных кружек что-то обжигающе горячее. Запах дыма, смешанный с ароматом жареного имбиря из ближайшей харчевни, снова ударил в нос. Вдруг ветер донёс звон колокольчика — это монах из буддийской пагоды в синем одеянии шёл по снегу в одних обмотках, словно мороз ему нипочём.

На перекрёстке мальчишки-китайцы играли в местную «чеканку», подбрасывая ногой пернатый мячик. Их щёки пылали, как спелые яблоки. А из-за заснеженного забора доносился визг: там русские дети катались с горки на санках-ледянках, крича: «Ура-а-а!» — и чуть не сбили старушку, несшую на коромысле два полных ведра замерзшей рыбы.

«Метрополь» вырос перед нами, как ледяной дворец. Его фасад, украшенный резными снежинками из дерева, блестел под солнцем, а бронзовые львы у входа казались припорошенными алмазной крошкой. Швейцар в медвежьей шубе и цилиндре бросился расчищать путь: «Плошу, ваше пелевосходительство! Добло пожаловать! Там уже самова для вас поставили, у!».

Я оглянулся. Напротив гостиницы, под крышей, украшенной ледяными сосульками, китайский каллиграф выводил иероглифы на красной бумаге — «зимние пожелания» для Нового года. Его кисть замерзала на лету, оставляя чёрные росчерки, похожие на ветви покрытых инеем деревьев. Рядом, у павильона с шерстяными одеялами, стояла пара: русская барышня в горностаевой муфте и китайский чиновник в шапке с павлиньим пером. Она смеялась, поправляя шаль, а он, краснея, пытался объяснить что-то на смеси русских слов и жестов.

— Харбин — он как сугроб, — генерал выбрался из саней, заметил мой взгляд. — Сверху холодно, а внутри всё кипит.

Войдя в вестибюль «Метрополя», я вздохнул: тепло печей обняло, как родное. Наконец согреюсь. Люстры, украшенные хрустальными сосульками, бросали блики на паркет, а из ресторана доносился запах борща и жареной утки.

Ждать, когда меня зарегистрируют, не стал, и, поднявшись в номер на четвертом этаже, подошёл к окну, возле которого стояли сразу две горящие свечи. Харбин лежал внизу, как заснеженная шкатулка. По реке Сунгари, скованной льдом, ползли сани с грузом дров, оставляя за собой чёрные следы. А на другом берегу, в сизой дымке, маячили контуры китайского квартала, где фонарики-«денджуны» светились красными точками, словно угольки в пепле.

И мост… Он выглядел, будто попал сюда из фантастического романа Жюля Верна. Опоры, похожие на крепостные башни, уходили в ледяную воду, поддерживая ажурные металлические пролёты, спаянные заклёпками. Двенадцать мощных ферм, каждая длиной больше ста метров, простирались, словно позвоночник гигантского дракона. Завораживающая красота. Особенно с учетом города, который, казалось, отстал от этого чуда техники на десятилетия. Два с половиной километра — и построили в очень короткие сроки. Расскажите еще про отсталую аграрную страну, которая от сохи не отошла. Наверное, тут инопланетчики постарались.

* * *

Харбин — дело хорошее, меня здесь не то чтобы любят, но воспринимают спокойно, даже с легкой опаской. Наезды Чичагова — они больше потому, что генерал за себя переживает. Случись что со мной по дороге, спросят с него. Вот и нервничает человек. Легко представить, что шайка хунхузов, применив неожиданную партизанскую тактику, была более удачливой. А взорвись та мина под моим вагоном? Или до того, как казаки почти все покинули вагон? В Петербурге разбираться бы не стали, виноватых назначать там умеют, на своей шкуре попробовал.

А вот Владивосток — совсем другое. Адмирал Алексеев наверняка считает Дальний Восток своей вотчиной. И дело вовсе не в должности — не на улицу уходит, а остается в обойме. По словам Сергея Александровича, обижен не будет. Но одно дело, когда человек сам добивается каких-то постов и прочих плюшек, а другое — если его просто отодвигают в сторону. Да хоть военным министром его поставь — всё равно не будет радоваться. Наверняка Безобразов сейчас пытается что-то предпринять. Не удивлюсь, даже если он сможет переиграть назначение, судя по его влиянию на царя. Там, конечно, и Сергей Александрович свою партию играет, но всё может случиться. А, ладно, что ни делается — всё к лучшему.

По случаю приезда устроили прием в офицерском собрании. Неспешно сейчас дела творят. Поневоле вспомнишь, как какой-то политик за сутки успел трое переговоров провести, что ли — и все в разных странах. А тут — приехал, отдохнул, сходил в собрание, пообщался неторопливо.

Чичагов продолжал меня неназойливо опекать. Повсюду ходил со мной, со всеми знакомил. Я решил ввернуть идею насчет бронепоезда. И оказалось, что умный я не один.

— Так ведь все вагоны, идущие по Китаю, имеют противопульную защиту по низу, — сообщил генерал. Даже назвал имя конструктора, кто это придумал.

— Странно, не заметил. Впрочем, у меня на глазах казака убило шальной пулей, влетевшей через окно. Вот вам и защита.

— От судьбы не уйдешь, — произнес Чичагов железобетонную отмазку. — Но некоторое количество броневагонов и бронепоездов имеется. Надо только их вытащить на свет божий.

— А вам что для этого надо? Занимайтесь. Думаю, после начала боевых действий они могут оказать неоценимую помощь.

— Думаете, будет война? От дипломатов приходят обнадеживающие сведения.

— Уверен, что будет. Надо готовиться. А дипломатов слушайте поменьше. У них работа такая — сладко говорить. У военных — другое. Как по мне, лучше перебдеть. От лишних усилий по подготовке личного состава хуже не будет. Подумайте над тем, чтобы поставить на железнодорожные платформы пушки.

Генерал задумался:

— Выдержат ли? Хотя если поставить новые трехдюймовые… Есть облегченный образец.

Чичагов подозвал кого-то из артиллеристов, начал с ним обсуждать тихо, почти на ухо мое предложение. А меня взяли в оборот офицеры собрания. И опять речь шла про войну. Я вспомнил свою папочку с газетными вырезками, ту самую, что демонстрировал Сергею Александровичу. Дал весь расклад по японцам — армии и флоту. И нашел полное понимание у военных.

Здесь в близкую войну верят все. Расходятся только в сроках — от середины весны до начала осени.

— Не хочется, господа, повторения последней русско-турецкой кампании, когда мы вступили в войну не очень-то готовыми…

На выходе из офицерского собрания я с облегчением вдохнул морозный воздух, пожал руки провожающим меня офицерам. Продуктивный обмен мнениями состоялся, или как там дипломаты говорят. А учитывая количество выпитого, мнения становились многословными и несколько бессвязными. Я почти не пил — так, вина немного, лишь бы не обидеть хозяев. А то с офицерами только сядь — перепить их невозможно, они сами рассказывают, что в кавалерии ротмистра спирт и не берет вовсе. Охотно верю — в дальних гарнизонах от скуки чего только не придумают. Тот же «тигр» сейчас имеет правила намного жестче, чем описывал Довлатов. На стол ставили рюмки с водкой по количеству участников, а «тигр» должен был их все выпить, и только после этого закусывать. Потом все выбирались из-под стола, и пытались занять стул. Одного не хватало. Проигравший начинал водить. И так несколько раз. Богатырского здоровья люди отечество наше защищают! Я бы умер, не дослужив до ротмистра.

Внезапно из толпы выскочил невысокий азиат в потрёпанной одежде. Глянешь — и забудешь, их тут тысячи таких. Только у этого в руке блестит небольшой пистолет. Время словно замедлилось. Я произнес заветное «Чок» — и каждое движение мгновенно стало кристально ясным. Выстрел! Пуля пролетела в миллиметре от моего виска, высекая искру из фонарного столба. Я сделал плавный шаг в сторону, и мой кулак с силой встретился с запястьем нападающего. Пистолет летит в снег. Тут же пинок — и оружие улетает в сугроб.

Истошно закричала какая-то дама, добавляя красок в происходящее. Офицеры бросились на азиата, но произошло нечто невероятное — он словно плясал между ними, уворачиваясь от хватающих рук, нанося точные, молниеносные удары. Его движения напоминали танец теней — плавные, но смертоносные. Разбросав военных, азиат ввинтился в толпу, словно штопор. Тут все, конечно, вышли из ступора, раздались крики:

— Хватай супостата!

— Держи, держи вора!

Я бросился в погоню, понимая, что имею дело не с обычным преступником, а с обученным диверсантом. Синоби? Очень похоже на то.

Мы мчались по узким улочкам Харбина. Фонари мелькали мимо, как звёзды в ночном небе. Мои сапоги скользили по обледенелому камню мостовой, но я не отставал. Азиат, юркий как змея, петлял между домами, нырял в проулки, но оторваться от меня не смог.

Внезапно он забежал в тупик — узкий переулок, заканчивающийся глухой стеной. Но вместо того, чтобы остановиться, мой противник начал карабкаться вверх с ловкостью горного козла. Стена высокая и глухая, наверное, склад какой-то. Уйдет ведь, Глеб Егорыч!

Вошел в боевой транс ещё глубже, концентрируя энергию в ногах. Прыжок! Мои пальцы уцепились за штанину синоби. И тут сыграл роль мой вес — я-то потяжелее щуплого злоумышленника, так что не удержался мастер темных дел, упал на землю. Но не расстроился — сразу вскочил на ноги!

Синоби обернулся, глаза сверкнули в свете луны. Началась схватка. Его движения быстрые и точные, мы кружимся в смертельном танце, каждый удар и блок имеет свою логику и развитие. В итоге установилось равновесие: я выигрываю в скорости, а он — в опыте.

Наконец удалось поймать азиата на противоходе, захватить правый рукав. Закрутил противника, взял локоть на излом. И сразу, не останавливаясь и не предлагая сдаться, сломал руку. Тут же попытался сделать подножку и повалить вражину на землю. Куда там! Тот ушел ловким прыжком. Похоже, финал истории — в переулке уже раздаются крики и свистки полицейских. Прибыла кавалерия из-за холмов, наконец-то. Хотя сколько тут времени прошло? Хорошо, помощники направление не потеряли. Расслабился я, не заметил, как в левой руке азиата появился короткий кинжал. Он попытался нанести удар, но я блокировал запястье, ответил прямым ударом ноги. В этот момент я увидел в его глазах не страх, а решимость. Одним быстрым движением он воткнул клинок себе в горло и меня обдало кровью.

Моё сердце колотится в груди. Я стою над телом, понимая, что столкнулся с настоящим мастером ниндзюцу. Этот синоби пришёл убить меня не просто так — за его спиной стоит нечто большее. Но об этом я подумаю позже. Сейчас нужно привести мысли в порядок и вернуться к реальности. Черт, дыхалка сбилась под конец. Надо подышать поглубже, восстановить.

Холодный ветер лезет под шинель. Снег продолжает падать, скрывая следы этой странной схватки.

* * *

Кровь злодея растекалась всё шире, словно чернильная клякса на белом листе. Я стоял над телом, пытаясь вдохнуть полной грудью, но холодный воздух все жёг и жёг лёгкие. В переулке застучали сапоги.

— Ваше сиятельство! — прогремел знакомый голос.

Штабс-ротмистр Любин ворвался в тупик, как медведь в берлогу. На лице застыла гримаса ужаса. За жандармом — десяток солдат с винтовками наизготовку.

— Ранены?! — выпалил он, сжимая в руке наган.

— Целее вас, — процедил я, вытирая ладонью кровь с подбородка… — Этот мертвец опаснее вашего патруля. Смотрите.

Любин махнул солдатам. Те окружили тело, тыкая штыками в ватник, будто в дохлую рыбу. Штаб-ротмистр присел на корточки, сдёрнул с синоби шапку. Из-под неё высыпалась косица.

— Не китайская, а японская, — жандарм вопросительно на меня посмотрел. — Ваше сиятельство, разрешите…

Я кивнул.

Он начал обыск с профессиональной хваткой: порвал подкладку на груди — оттуда выпали свёрнутые в трубочки бумаги с столбцами иероглифов и какими-то линиями. Из-за пояса вытащил чёрные звёздочки с заточенными краями.

— Сюрикены, — пробормотал я.

Штабс-ротмистр выпрямился, держа в руках узкий кинжал без гарды — кусок голой смерти.

Любин сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. Знаю его — карьерист, но не трус. Ему сорок, но выглядит на пятьдесят: Квантун, холера, пара восстаний.

— Виноват, ваше сиятельство, — начал он, — но как он просочился? Весь Харбин под колпаком у жандармерии…

— Потому что ваш «колпак» дырявее решета! — рявкнул я, внезапно ощутив всю ярость пережитого. Солдаты вздрогнули. — Вы ищете бомбистов да картёжников, а под носом ниндзя ползают!

— Где?! Что с Наместником? Адамов! Почему оцепление не выставил?

О, начальство прибыло. На всякий случай по дороге добавляет тонуса подчиненным. С местным шефом я не встречался еще. А надо бы.

— Ваше сиятельство, разрешите представиться, ротмистр Гавриленко! — вытянулся передо мной долговязый усач ростом под метр девяносто. — Возглавляю городское управление жандармерии! Прошу прощения за данный инцидент! Наша вина, недоглядели! Полковник Игнатов, глава Харбинского железнодорожного участка, извещен.

А ведь не для порядку извинения приносит, даже в тусклом свете видно — смущен головотяпством подчиненных. Хотя, если здраво рассуждать, что могли жандармы сделать против подготовленного убийцы? Сложиться штабелем на пути, чтобы загородить моё тело?

— Очень хорошо, ротмистр, что вы уже на месте. Вот ваш коллега, штабс-ротмистр Любин, введет вас в курс дела. Со своей стороны порекомендовал бы обратить пристальное внимание на возможных пособников негодяя.

Жандарм достал из кармана платок и подал мне.

— Ваше сиятельство, у вас кровь на лице. Здесь и здесь, — показал он на себе.

— Что? — я посмотрел на сжатые в кулаки кисти. Кровь уже начала высыхать. Но хоть немного оттереть с лица и рук. — Благодарю, ротмистр. Продолжим.

Гавриленко молча кивал. Даже если я сейчас прописные истины говорить буду, его дело — со всем соглашаться. А план мероприятий он составит согласно профессиональным требованиям.

— Думаю, сейчас надо срочно перекрыть выезды из города. Провести облаву в районах компактного проживания азиатов. Да, крупную рыбу мы так не поймаем, но и бездействовать нельзя. Далее…

Я замолчал, заметив, как жандарм переводит взгляд с меня на японца. В голове всплыли детали: как лакей-китаец подавал чай, слишком низко кланяясь; как на почте старик в шляпе-котелке долго переписывал телеграмму…

— …обратить внимание на тех, кто посещает почту чаще раза в неделю, — закончил я. — И всех, кто нанят в прислугу к офицерам за последний месяц.

— Слушаюсь. Но позвольте заметить — китайцы взбунтуются. У них тут целые слободы…

— Пусть бунтуют! — перебил я. — Лучше бунт сейчас, чем японский штык в спину, когда начнётся война. А она начнётся, ротмистр. Этот мертвец — её первый выстрел.

Жандарм кивнул. Пафосу я, конечно, напустил — выше крыши. Но ничего, пусть начинают работать. О шпионах, чуть не прямым текстом отправляющих целые простыни телеграмм, только ленивый не писал.

— Разрешите выполнять? — спросил Гавриленко, и, не дожидаясь, начал раздавать ценные указания: — Тело в морг! Пыхтий! Осмотр места, под запись! Чтобы ничего не упустили! Работайте! Разрешите, ваше сиятельство, проводить вас.

— Да, конечно, давайте пойдем.

Мы дошли до экипажа, и Гавриленко неназойливо поддержал меня под локоть, пока я садился. Тут же развернулся и пошел к жандармам, раздавая указания. Надо уезжать, я здесь только мешать буду.

Мы выехали из переулка прямо к офицерскому собранию. Оказывается, японец просто кружил здесь, пытаясь оторваться от погони. Вот почему и жандармы так быстро прибыли на место.

Копыта гулко зацокали по мостовой. Поздно уже, ночью почти никто не ездит. И на меня вдруг напала зевота. Отходняк после транса. Сейчас в гостинице закажу поесть что-нибудь. А потом в ванную, и…