Глава 17

ИНОСТРАННЫЯ ИЗВѢСТІЯ

Прибывшій изъ Японіи французскій чиновникъ Людовикъ Луи, посланный туда со спеціальной миссіей, разсказываетъ, что въ Японіи многочисленныя группы людей обходятъ улицы, крича: «Долой Россію». «Мы хотимъ войны». Такого рода манифестаціи устраиваются японскими шовинистами съ цѣлью поддерживать извѣстное настроеніе въ массахъ.

ПОСЛѢДНІЯ ИЗВѢСТІЯ

ПОРТЪ-АРТУРЪ. Корреспондентъ «New-York Herald» сообщаетъ, что 10 тыс. человѣкъ работаютъ теперь днемъ и ночью надъ усиленіемъ оборонъ крѣпости Портъ-Артуръ, имѣющей въ настоящее время гарнизонъ въ 30 тыс. человѣкъ, изобильно всёмъ снабженный.

ГАЗЕТА РУСЬ

«Японца пробуютъ»

Теперь куда не придешь — вездѣ только и разговоры, что о войнѣ. Особое любопытство проявляютъ, конечно, тѣ, кто состоитъ въ запасѣ, и въ случаѣ чего могъ бы двинуться въ дѣло.

Недавно въ одномъ большомъ петербургскомъ чайномъ магазинѣ разыгралась слѣдующая сцена, закончившаяся едва не составленіемъ протокола. Въ магазинѣ состоятъ на службѣ въ качествѣ приказчиковъ — японцы. Въ магазинъ явилось двое господъ, одѣтыхъ очень чисто, но по-русски; спросили чаю и затѣмъ, по словамъ очевидцевъ, стали очень внимательно разглядывать японцевъ-приказчиковъ. Затѣмъ одинъ изъ покупателей, внезапно взялъ японца за плечо и слегка сталъ трясти его. Японецъ закричалъ, сбѣжались другіе, хозяинъ магазина господинъ же въ русскомъ платье бросилъ перваго японца и сталъ трясти по очереди всѣхъ. Перепробовавъ всѣхъ японцевъ, оригинальный покупатель сталъ извиняться «за безпокойство». И при этомъ такъ мотивировалъ свои дѣйствія:

— Изъ запасныхъ я — можетъ быть, на войну придется идти. А японца никогда въ глаза не видалъ. Вотъ и пришелъ «примѣряться». Нѣтъ, не годится — жидокъ японецъ противъ нашего брата. Мнѣ одному такихъ штукъ шесть, семь нужно «на лѣвую руку».

И, еще разъ вѣжливо извинившись «за безпокойство», господа въ русскомъ платье забрали полъ фунта чая и удалились.

Война в Порт-Артур пришла через неделю после возвращения «Варяга». Где-то в пять утра, я проснулся от звука канонады. Как выяснилось, батареи обстреливали японцев, напавших на патрулировавшие на внешнем рейде миноносцы. Стреляли долго — я успел принять доклад от дежурного, умыться, одеться, и даже доехать на место событий. Можно было и позавтракать успеть, потому что морская битва оказалась делом неспешным, а главное малозаметным. В том смысле, что в бухте царила предрассветная темнота. Отдельные сполохи прожекторов не давали полной картины кто в кого стреляет и с каким результатом. В итоге я поехал работать в присутствие и ждать итогов первого боя этой войны. Сразу бросилось в глаза внезапно увеличившееся количество флагов на улицах. В витринах появились портреты царя-батюшки, толпы народу стояли на тротуарах, прислушиваясь к далеким выстрелам..

У нас сегодня совещание по медицине. Наконец-то что-то знакомое. Тут я кому угодно могу фору дать, даже в вопросах организации. Работы Николая Ниловича Бурденко мне в голову вбивали с особым цинизмом, поэтому я не смогу столько выпить, чтобы забыть. И ведь приехали такие зубры, что и подумать страшно: сплошь генерал-майоры — начальник медицинской службы Маньчжурской армии Баронц, главный военно-медицинский инспектор на Дальнем Востоке Ерошевич, прибывший недавно Герарди. Ждали визита и главного хирурга армии Вельяминова, с которым мы были знакомы по Питеру. А ведь это я приложил руку к их генеральским погонам, хоть и косвенно. Кто, будучи товарищем министра здравоохранения, ратовал за офицерские звания для военных медиков? Князь Баталов. Идея эта так понравилась его величеству, что прошла все согласования меньше чем за год. Да, уже без меня выпускники Военно-медицинской академии получили лейтенантские звания, но всё равно. Это за основным столом генералы. Сбоку ютились рабочие лошадки — полковники с подполковниками. Это им предстоит воплощать начальственные хотелки в жизнь. Эти уже держали наготове блокноты и остро наточенные карандаши, чтобы ничего не пропустить. Пока рассаживались, а лакеи разносили кофе, пришла телеграмма про «Корейца». «Контр-адмирал Уриу блокировал Чемульпо, прикрывая высадку десанта. Потребовал капитуляции. „Кореец“ ушёл на прорыв, но был подбит, выбросился на берег. Восемь убитых, двадцать раненых.»

— Господа офицеры! — я начал совещание с того, что встал и предложил почтить память погибших молчанием.

Коллегам в погонах я сразу вывалил план эшелонированной системы медицинской помощи: медсанбаты у линии фронта, эвакогоспитали в Порт-Артуре, Дальнем, Мукдене, Ляояне и госпитали тыла в Харбине, Владивостоке, возможно, в Чите. Подготовил выкладки по персоналу и оборудованию, сокращению процента невозвратных потерь, не просто лозунги в воздух бросал. Медицинские генералы сидели каменными истуканами. Но наместник говорит, не поспоришь. К тому же всемирно известный врач и организатор здравоохранения. Но в глазах читалось неверие. Старая песня, что у дедов-прадедов такого не было, русский солдат на рану поплюет, подорожник приложит, перекрестится — и снова в бой.

Такого шанса может больше не представиться. Продавлю, не слезу с генералов. Революция в военной медицине почти на сорок лет раньше, которая позволит в разы снизить процент невозвратных потерь — умерших и инвалидов.

Но мне этого было мало.

— Прошу представить конкретные планы по реализации. С подсчётом всех необходимых ресурсов и сил. Срок — неделя.

Требуй невозможного, сделают хоть что-нибудь. С другой стороны, помню чьи-то мемуары о послевоенном восстановлении ДнепроГЭС, что ли. Там из-за технической ошибки в телеграмме указали срок окончания работ не двадцать два дня, а двенадцать. Сделали.

Баронц наконец очнулся.

— Ваше превосходительство… но бюджет…

Я оборвал его ледяным взглядом.

— Ваша задача — произвести расчёты, найти здания, организовать персонал. Где брать средства — моя забота.

Лёд начал трещать. Но ледокол ещё не вошёл в полную силу.

— Каждый госпиталь должен иметь рентгеновский аппарат, стратегический запас перевязочного материала и медикаментов. Эвакуация — только санитарными поездами, чтобы исключить вторичные заражения.

— Но ведь… — начал было Герарди, но наткнулся на мой взгляд.

Я продолжил:

— И ещё. Категорически запретить ушивание ран на догоспитальном этапе.

В помещении повисло напряжение.

— Это почему? — не выдержал кто-то из полковников.

— Потому что газовая гангрена — не миф, а страшная реальность. Анаэробная флора размножается в закрытых ранах, вызывая некроз и смерть. Каждый врач подпишется, что в случае нарушения приказа последуют жёсткие меры.

— Но…

Я хлопнул ладонью по столу.

— Я не повторяю дважды. Завтра до полудня мне на подпись проект приказа.

Взгляды за столом переместились на Вельяминова. Он-то поддержит консерваторов?

Но Николай Александрович лишь прищурился:

— Господа, советую не спорить. Князь знает, о чём говорит.

Посмотрел в лица сидящих напротив. Любви там не было ни капли. Я пришел разрушить их привычный мир.

— Похоже, коллеги, вы меня ненавидите. Теперь подумайте, как к вам должен относиться я?

В наступившей после этого тишине прозвучал только хохоток Вельяминова.

— Лучше делайте, господа, и даже не пытайтесь сопротивляться.

Молчание.

Значит, я победил.

* * *

Кто думает, что война — это непрерывно перетекающие из одного в другой бои, стрельба круглые сутки, а также бесконечное марширование в свободное время, тот ошибается. Большей частью, особенно в зоне, не прилегающей к боевым действиям, ничего этого нет. Первая атака японского флота на Порт-Артур закончилась вроде бы почти вничью: затопили два миноносца, один потеряли. К тому же гибель судов была для агрессора совершенно напрасной, торпедная атака не получилась — сработало заграждение. Наши потери ровно в два раза меньше.

Команда, работающая на сборке «Агнесс-2», основала стахановское движение намного раньше. Ребята впахивали без перерывов и беспрецедентно ударными темпами. Если что, это неверная цитата из рапорта, я сам такие трескучие слова произносить так и не научился. И даже секретность смогли соблюсти. По крайней мере нам так хочется думать.

Чуть позже оказалось, что Того и не планирует уходить, а копит силы для новой атаки, уже всей эскадрой. Макаров рвал и метал, собирая отряд для нападения на противника. И мы решили задействовать «Агнесс-2». Пора. К тому же расстояние позволяет. И главное — никто еще толком не знает о возможностях нашей субмарины. Собственно, если бы не Джевецкий, может, и не решился. Степан Карлович пришел ко мне вскоре после еще не ставшего знаменитым совещания с медицинскими генералами. Поймал тепленьким, можно сказать. Мы сидели с Вельяминовым и пили чай у меня в кабинете, когда секретарь доложил, что инженер жаждет моей крови. Прибыл в компании командира подлодки — Николая Петровича Белавенца

— Вы же знакомы со Степаном Карловичем? Строитель подводных лодок имени Агнессы Григорьевны, — спросил я Николая Александровича, представляя визитеров.

— Рад знакомству, — встал Вельяминов и подал руку Джевецкому и Белавенцу. — Я, пожалуй, пойду. Поговорить спокойно всё равно не дадут. К тому же надо еще толком обдумать ваши предложения. Подготовлю вопросы, завтра встретимся.

— Надо выпускать «Агнесс», — сказал Степан Карлович, стоило только двери за Вельяминовым закрыться. — Отличный шанс! Пока Макаров погрузит снаряды, подготовит эскадру, мы успеем выйти! Дистанция ерундовая, подойдем и проведем торпедную атаку!

— Что же, давайте к адмиралу.

К счастью, Степан Осипович, стоило ему услышать об этом предложении, тут же дал добро. И скомандовал выделить буксир для вывода субмарины на внешний рейд.

* * *

Волнение было слабым — лёгкий прибой лишь немного покачивал лодку. В тёмной воде угадывались размытые силуэты русской эскадры, скрытые утренним туманом. «Агнесс-2» шла в подводном положении на глубине шести метров, ориентируясь по гирокомпасу и расчётам, сделанным ещё ночью.

Джевецкий, стоя в полутёмной рубке, внимательно следил за показаниями приборов. Внутри корпуса было душно, пахло машинным маслом, потом и чуть-чуть керосином. Фонарь давал минимум света.

— Николай Петрович, какова глубина? — тихо спросил он.

— Шесть метров, держим курс.

По расчетам, японская эскадра должна находиться примерно в пяти милях от входа в гавань. Группа русских миноносцев уже совершила показательный выход, пытаясь спровоцировать Того на атаку, но японцы сохраняли осторожность. «Агнесс-2» должна была выйти раньше основных сил, чтобы занять позицию для удара.

Подлодка шла на электрическом ходу, почти бесшумно. За последние часы она трижды всплывала на перископную глубину для ориентировки. Наконец, расчётное время выхода к противнику подошло.

— Перископ! — скомандовал Джевецкий.

Перископ медленно поднялся, в окулярах показалась размытая линия горизонта, затем — силуэты кораблей.

— Контакт, вижу японцев!

Прямо по курсу двигалась японская эскадра — сначала миноносцы, потом броненосцы. «Микаса» шёл впереди, в кильватерном строю за ним «Асама» и «Такачихо». Две канонерки следовали чуть сбоку, готовые прикрыть флагман.

— Дистанция до цели?

— Около пятнадцати кабельтовых.

Джевецкий прикинул курс. Если «Микаса» продолжит движение в том же направлении, «Агнесс-2» сможет выйти на дистанцию атаки через пять-семь минут.

— Ложимся на боевой курс. Ход десять узлов.

Лодка плавно набрала скорость. Внутри раздалось слабое гудение электромоторов.

* * *

Минуты тянулись мучительно долго. Команда молчала, в отсеке слышалось лишь тихое постукивание приборов и приглушённый шум воды за бортом.

— Дистанция девять кабельтовых, — Белавенц взял на себя обязанности штурмана, быстро наносил все на карту.

Джевецкий взялся за перископ. Броненосец медленно разворачивался, открывая борт. В подлодке царила полная тишина, все смотрели на инженера.

— Готовность первой и второй торпеды!

Матросы замерли у пусковых рычагов.

— Открыть передние аппараты.

Хлопнули клапаны торпедных аппаратов.

— Дистанция семь кабельтовых! Шесть, пять…

Японцы ещё не замечали подлодку. Миновали последние секунды.

— Пли!

Резкий толчок от отдачи прошёл по корпусу «Агнесс-2». Первая торпеда пошла.

— Вторая — пли!

Вторая торпеда рванулась вслед за первой.

— Курс на отход! Срочное погружение!

Подлодка резко пошла вниз, Джевецкий с силой вцепился в поручни.

Прошло двадцать секунд, прежде чем в толще воды раздался приглушённый глухой удар. И почти сразу еще один. Вторая торпеда попала в цель.

В отсеке раздались короткие вскрики, кто-то выдохнул:

— Есть!

— Всплываем под перископ!

Осмотр поверхности моря показал: «Микаса» резко сбавил ход, накренилась. Вперёд выскочили миноносцы, создавая беспорядочную суету.

— Глубину держим, не торопимся, — негромко приказал Джевецкий.

Лодка начала тихий отход.

И тут раздался глухой взрыв. Уже не под водой, а наверху, в мире воздуха и огня.

— Боезапас! — догадался Белавенец.

Похоже, одна из торпед угодила в пороховой погреб, на палубе броненосца полыхнул огонь. Из него, как шрапнель, разлетались обломки металла. “Золотой выстрел” во всей красе. «Микаса» медленно кренилась.

— Держать курс. И не шуметь.

Все в «Агнесс-2» замерли.

Никто не гнался.

И тогда стало ясно — они сделали это.

* * *

Звон колоколов Свято-Никольского собора оглушал, но я не спешил закрывать уши. Пусть гремят. Пусть этот медный гул разорвет свинцовое небо над Порт-Артуром, которое месяц уже как давило на грудь. Сегодня оно — цвета победы: синее, пронзительное, как взгляд Джевецкого, когда он шагнул ко мне на балкон резиденции.

Мы обнялись. Сначала с инженером, потом с командиром «Агнесс 2» Белавенцем.

Город ликовал. С балкона я видел, как толпа катилась по Набережной улице, словно штормовая волна. Матросы подбрасывали вверх членов экипажа подлодки. Даже китайские торговцы, обычно готовые удавиться за каждую копейку, раздавали лепешки даром. «Русский дух победил!» — орал седой боцман, и сотни глоток подхватывали: «Победил! Победил!»

Жаль, с нами нет Макарова! Как только пришли сведения об утоплении флагмана японского флота, адмирал вывел эскадру с внутреннего рейда, бросился вдогонку. Его «Петропавловск» резал горизонт, оставляя за собой черный шлейф.

— Ваша светлость! — Тройер подал мне телеграмму из Царского. Точнее две. На первом бланке было набрано:

Его Сиятельству Князю Евгению Александровичу Баталову, Наместнику на Дальнем Востоке.

Высочайше повелеваю объявить всему личному составу подводной лодки «Агнесс 2» Государево благоволение за беспримерную доблесть, явленную в потоплении броненосца «Микаса». В ознаменование сего геройства жалуем:

Инженеру Степану Карловичу Джевецкому:

— Ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV степени (за уничтожение вражеского флагмана в акте личной отваги);

Командиру подлодки лейтенанту Николаю Петровичу Белавенцу:

— Золотое оружие «За храбрость» с гравировкой: «Флоту — слава, врагу — гибель. 1904».

— Пожизненную пенсию в размере годового жалованья;

Членам экипажа:

— Знак отличия Военного ордена Святого Георгия (Георгиевский крест) IV степени для унтер-офицеров;— Серебряная медаль «За храбрость» на Георгиевской ленте для матросов;— Единовременное пособие в размере трёхмесячного жалования;

— Право ношения особого шеврона с изображением подлодки, пересекающей вензель «М» («Микаса»).

Особые распоряжения:

— Подлодке «Агнесс 2» присвоить почётное наименование «Гроза Порт-Артура» с нанесением такового на рубку судна золотыми литерами;

— Установить в Николо-Богоявленском морском соборе Санкт-Петербурга мемориальную доску с именами героев.

Господь да укрепит дух моряков наших, а вам, князь, повелеваю передать: «Россия не забудет сей день. Жду Макарова с победой, но ежели суждено пасть — то с честью».

Николай II

Собственноручно: «Благословляю. Н.».

Очень быстрая реакция. Можно сказать — молниеносная. Пара часов всего прошла с того момента, как мы отправили победную реляцию — и сразу ответ. А учитывая разницу во времени, так и вовсе сложилось впечатление, что государь-батюшка от телеграфного аппарата не отходит круглые сутки.

На втором бланке Сергей Александрович рассыпался бисером в поздравлениях, обещал не оставить меня тоже без орденов и медалей, просил держать в курсе и отчитываться каждый день — утром и вечером. Можно подумать, мы реже отправляем.

Я передал телеграмму Николая Тройеру и тот громко, во всеуслышание, прочитал ее. Раздалось дружное «ура», опять начали качать всех подряд — членов экипажа, просто моряков. Повторно ударили колокола на церквях.

— Евгений Александрович, что же вы такой грустный? — Джевецкий удивленно на меня посмотрел. — Великий день же!

— Плохие предчувствия, Степан Карлович, — я тяжело вздохнул. — Слишком хорошо все идет.