Глава 18

ВЫСОЧАЙШІЙ МАНИФЕСТЪ

Божіею поспешествющей милостью,

Мы, Николай Вторый,

Императоръ и Самодержецъ Всероссійскій, Московскій, Кіевскій, Владимірский, Новгородскій; Царь Казанскій, Царь Астраханскій, Царь Польскій, Царь Сибирскій, Царь Херсониса Таврическаго, Царь Грузинскій, Великій Князь Финляндскій, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляемъ всѣмъ Нашимъ вѣрнымъ подданнымъ:

Въ заботахъ о сохраненіи дорогого сердцу Нашему мира, Нами были приложены всѣ усилія для упроченія спокойствія на Дальнемъ Востокѣ. Въ сихъ миролюбивыхъ цѣляхъ Мы изъявили согласіе на предложенный Японскимъ Правительствомъ пересмотръ существовавшихъ между обѣими Имперіями соглашеній по Корейскимъ дѣламъ. Возбужденные по сему предмету переговоры не были однако приведены къ окончанію, и Японія, не выждавъ даже полученія послѣднихъ отвѣтныхъ предложеній Правительства Нашего, извѣстила о прекращеніи переговоровъ и разрывѣ дипломатическихъ сношеній съ Россіею.

Не предувѣдомивъ о томъ, что перерывъ таковыхъ сношеній знаменуетъ собою открытіе военныхъ дѣйствій, Японское Правительство отдало приказъ своимъ миноносцамъ внезапно аттаковать Нашу эскадру, стоявшую на внѣшнемъ рейдѣ крѣпости Портъ-Артура.

По полученіи о семъ донесенія Намѣстника Нашего на Дальнемъ Востокѣ, Мы тотчасъ же повелѣли вооруженною силою отвѣтить на вызовъ Японіи.

Объявляя о таковомъ рѣшеніи Нашемъ, Мы съ непоколебимою вѣрою въ помощь Всевышняго и въ твердомъ упованіи на единодушную готовность всѣхъ вѣрныхъ Нашихъ подданныхъ встать вмѣстѣ съ Нами на защиту Отечества, призываемъ благословеніе Божіе на доблестныя Наши войска арміи и флота.

Данъ въ Санктъ-Петербургѣ въ двадцать седьмый день января въ лѣто отъ Рождества Христова тысяча девятьсотъ четвертое, Царствованія же Нашего въ десятое.

На подлинномъ Собственною Его Императорскаго Величества рукою подписано: НИКОЛАЙ

Эскадру пришлось ждать долго. Морские бои — это не кино, где всё решается за десять минут. Маневры, артиллерийские перестрелки, перестроения…

Вернулись только к утру. Наблюдатели просигналили, и с причала отправили катер, чтобы вывезти раненых. Тут уже и я поехал в порт. По дороге остановился на берегу, взобрался на одну из батарей. Бледный поручик начал докладывать мне вытянувшись в струнку, я отмахнулся от него:

— Дайте бинокль!

Запрошенное тут же было предоставлено, я вгляделся в корабли эскадры на внешнем рейде. Бог ты мой! У «Петропавловска» торчит огрызок второй трубы, «Победа», «Ретвизан», «Пересвет», «Полтава» и «Севастополь» избиты снарядами, бронепояса в закопченных дырах. А где «Цесаревич»?! А нет его. Внутри екнуло. Я вдавил окуляры бинокля до боли в глазницы. Нашел Варяг, потом Новик и Аскольд. Все крейсеры, миноносцы были на месте. А «Цесаревича» — нет!

— Срочно в гавань! — крикнул я Тройеру, который выглядывал из повозки.

— Что случилась?

— Беда!

Мы помчались в порт, тут уже стояли санитарные экипажи из госпиталя. Тоже ждали.

Ко мне подошел флотский адъютант, кажется я видел его в штабе:

— Ваше сиятельство, командующий ранен, контр-адмирал Старк погиб. Отказался уходить с тонущего корабля. Это все, что известно.

Я матерно выругался. Потом еще.

— Цесаревич?

— Да. Какая трагедия!

Лицо молодого офицера исказилось, вот-вот заплачет.

— Держите себя в руках, лейтенант!

Пока я отчитывал адъютанта, катер уже начал швартоваться. Матросы еще вязали кнехты, или как там эти веревки называются, а уже бросили трап и начали спускать на носилках Макарова. Да уж, только по тому, что сказали о командующем, да по пальто, которым его укрыли, и было понятно. Потому что лицо практически полностью скрывалось под окровавленной повязкой.

Я отодвинул всех в сторону, и рявкнул на фельдшера, сопровождавшего носилки:

— Что там?!

— Осколочное ранение живота. Огнестрельный перелом левого плеча. Ранения лица… Тоже осколок, ваше сиятельство.

— Потом подробности! Давление?

— Измерить не удалось, — совсем тихо сказал фельдшер.

Плохо. Очень плохо.

— Быстро в госпиталь! — крикнул я Тройеру. — Сам буду оперировать!

До госпиталя мы долетели за считанные минуты. Я выпрыгнул из экипажа ещё на ходу, не дожидаясь остановки, и бросился в приемное отделение. Госпиталь мне знаком — я здесь чуть не каждый день бываю. Скоро тут будет горячо, когда привезут основную массу раненых, но пока я впереди всех.

— Немедленно, операционную! Определить группу крови и подготовить всё для гемотрансфузии! Мне переодеться, в предбанник! Бригаду туда же! Быстрее, черепахи! — раздавал я ценные указания, на ходу снимая шинель и не глядя бросая ее кому-то из сопровождающих.

Пока я переодевался и мылся, Макарова готовили к операции. В операционной царил организованный хаос: сестры-анестезистки бегали, выставляя флаконы с растворами, операционная сестра быстро накрывала столик, выкладывая скальпели, зажимы, пинцеты, шовный материал. Кто-то возился с переломом, меняли повязку на лице.

В итоге, когда мне помогли натянуть перчатки и завязали сзади на халате тесемки, всё было готово.

— Давление?

— Семьдесят на двадцать, ваше…

— В операционной сиятельств не бывает! — резко оборвал я. — Либо Евгений Александрович, либо по фамилии, и никак иначе! Пульс?!

— Сто тридцать, нитевидный. Частота дыханий тридцать, температура тридцать пять и девять.

— Группу определили? Чего ждем? Готовим поле! Скальпель! Производим срединную лапаротомию! Приступим, помолясь!

Разрез тут надо делать в лучших традициях коллеги Холстэда — быстро, максимум в четыре движения, но при этом держать в уме, что если там натекло крови, то кишечник приподнят, и поранить петли можно довольно легко. Ну вот, мы и на месте.

— Ножницы с тупыми концами. Коллеги, лигатуры, быстро!

Ножницами белую линию резать быстрее. Сейчас нужна только скорость, и это самое главное. Остальное можно сделать и после, если будет кому.

— Сколько крови, — пробормотал один из ассистентов.

— Вся наша. Собрать из брюшной полости в стерильную посуду, потом перельем назад. Готовимся к мобилизации тонкого кишечника вправо!

Да уж, это только в кино содержимое живота вываливается наружу как в мясной лавке. В жизни подвинуть его — задача не для слабосильных. Серозная оболочка скользкая, как рыба в руках. Едва потянешь — петли стремятся уйти обратно. Но мы сейчас пережмем крупные сосуды в брыжейке, и начнем тампонаду. Потому что откуда кровит — понять невозможно. По раневому каналу не угадаешь — осколок мог улететь далеко и повредить артерию в любом месте.

— Селезенка цела, — сказал ассистент, тот, который поражался количеству крови.

— Начинаем тампонаду, по часовой стрелке, начиная с левого верхнего квадранта!

— Пожалуйста, — подала мне свернутый тампон операционная сестра.

— Счёт! Первый!

— Один, — продублировал ассистент.

— Второй!..

Мы нашпиговали живот тампонами по самое не могу — мобилизовали тонкий кишечник влево, потом укладывали салфетки между петлями кишечника, и, как вишенка на торте — большой абдоминальный тампон поверх всего. Теперь остается ждать.

— Всем стоп! Ждём! Давление?

* * *

Кровотечение остановили. Не сразу, с трудом, но получилось. Надеюсь, все закрыли. Переливание сыграло свою роль: потихоньку давление восстанавливалось. Удалось перелить собственную кровь — ведь жизни ей всего шесть часов, да еще и процедить надо не один раз. На скорую руку наложили временные швы на кишечник, и закрыли брюшную полость, наложив швы через всю толщу стенки, не затягивая. Всё равно делать сейчас ничего нельзя: организм просто не выдержит большого вмешательства. Так что стабилизируем состояние, а потом уже займемся лечением. Что швы разойдутся, я не боялся — все равно сейчас будет паралитическая непроходимость. Главное — чтобы Макаров выжил, а уж остальное подлатаем с божьей помощью.

Ранение лица… Я тяжело вздохнул, мельком взглянув на него. Судовой врач явно работал в запарке, сшивал как попало, лишь бы закрыть рану. В итоге шов пошёл криво. Оставить как есть — значит, командующий останется с таким перекосом, что и есть нормально не сможет.

— Снять швы, промыть рану. Ждём, — приказал я, уже зная, что придётся делать всё заново.

И, конечно, панацеум. Сейчас он польётся широкой рекой. Применять его поводов хватало.

Переоделся и поехал в присутствие, на основную работу. Сочувствую оставшимся коллегам, у них после этой операции времени отдохнуть будет ровно столько, сколько понадобится перекусить наскоро, облегчиться, да переодеться. Флотским врачам тоже поучаствовать придется. Война во всей своей мерзости.

На некое подобие косметической хирургии и такие сложные операции может надеяться только командующий. Думаю, даже уровень полковников гарантии не даст. На сортировке таких безжалостно отодвигают в сторону — огромная потеря времени, остальным помощь не успеют указать.

В приемной присутствия царило похоронное настроение. Телеграф стрекотал, не переставая, то и дело раздавались телефонные звонки. Тройер с сотрудниками составлял траурные списки погибших на «Цесаревиче», попутно договариваясь о церемонии прощания с городскими властями. Я взял телеграммы, начал изучать. Разумеется, в Питере уже все знали. Из Царского села шли противоречивые указания. Запереться в гавани и не отсвечивать. Новая порция адмиралов — Скрыдлов, Рожественский и Ко — уже выезжают. И разумеется, срочно запустить подлодки к Японии, наказать супостатов по самое не балуй. Кровь из носу нужна еще одна «Микаса»!

В приемной начали собирать командиры кораблей — их даже никто еще не звал, сами явились. Я выглянул из кабинета, дернул к себе командира «Победы» Зацаренного.

— Как там Степан Осипович? — сразу поинтересовался он.

— Лично оперировал Макарова, жив. Ну-с, Василий Максимович, рассказывайте.

Пока тот усаживался, раскладывал судовые журналы, я заказал чаю, достал из бара бутылку коньяка. Сам разлил по рюмкам.

— Что же… помянем погибших. Царствие им Небесное!

Мы выпили не чокаясь, я подвинул к себе журналы. И что я в них пойму?

— Рассказывайте Василий Максимович, не томите.

Сражение напротив горного массива Ляотешань вышло дурацким. Когда миноносцы и крейсеры эскадры догнали японцев, поднялся туман. Волнение было минимальным, но приближалась ночь. До темноты оставалось час, полтора и Макаров решил атаковать.

— Почему он поднял флаг на «Цесаревиче», а не на «Петропавловске»? — поинтересовался я.

— «Цесаревич» последний принимал снаряды и уголь, — пожал плечами капитан. — Лично подгонял всех.

«Боярин» обстрелял «Сикисиму» с предельной дистанции и поспешил к главным силам. В шесть вечера с дистанции около пяти морских миль началась перестрелка между флотами. Туман усиливался, японцы сосредоточили свой огонь на «Цесаревиче», которого было видно лучше всего. Добились попаданий, сбили трубу. У «Цесаревича» упала скорость, на него набросились миноносцы. Выпустили с десяток торпед, попала всего одна. Миноносцев отогнали крейсеры, наступила ночь. Флоты разошлись.

— Раненого Макарова эвакуировали на «Победу» еще до полуночи. А Старк лично руководил спасением экипажа. Увы, «Цесаревич» перевернулся, ну и… — Зацаренный развел руками. Все и так было понятно.

— Что же… — я перебрал телеграммы, нашел нужные. — Не все так плохо. У вас было удачное попадание в «Хацусэ», открылась течь, выкинулся на берег за Ляотешанем. Ну и плюс Того.

— А что с ним? — удивился капитан.

— Вскрыл живот после гибели «Микасы». Вы воевали с вице-адмиралом Дэву Сигэто.

Лицо Василия Максимовича просветлело.

— Что же… Размен выходит удачный. Один наш броненосец на два японских…

— Это будет зависеть от степени повреждения наших кораблей. Чинить-то нам их, считай, негде.

Один большой док, два маленьких. А у японцев… Даже думать не хотелось.

— Надо уходить во Владивосток, — грустно резюмировал Зацаренный. — А что приказывает Петербург?

— Подлодки к Сасебо.

— Они же просто не дойдут. Туда в одну сторону девятьсот миль. А запас хода у Агнесс всего восемьсот.

Мы еще пообсуждали возможные варианты, пришли к выводу, что подлодки будут дежурить возле внешнего рейда Порт-Артура, флот продолжит минные постановки. Уйти до починки во Владивосток не реально, поэтому сидеть броненосцам на внутреннем рейде, обложившись бонами. Вот и все варианты. Максимум — быстрым кораблям вроде «Новика» выходить на крейсеровку. Теперь мяч на стороне армии. Не допустить блокирования Порт-Артура и гибели эскадры. Ну а мне… Надо писать просительную телеграмму Сергею Александровичу. Адмиралы одни не вывезут. Генералы — тем более. Пусть сам сюда приезжает и на месте рулит.

* * *

Отпевали погибших в Свято-Никольском соборе — новом, ещё пахнущем свежей краской и ладаном. Но даже его своды не могли вместить всех желающих проститься. Матросы и офицеры, городские чиновники, вдовы, дети — толпа стояла у дверей, теснилась у ограды. Взгляды стекались ко мне: наместник, ответственный за всё. Плюс стоял впереди, на виду у всех.

Честно сказать, я никогда не любил православные службы. Впрочем, католические — тоже. И протестантские. Не о вере речь, а о форме. Долгие, растянутые песнопения, монотонное бормотание молитв, в которых сложно уловить смысл. Надо лишь следить за окружающими, чтобы вовремя перекреститься.

Священник читал чин отпевания с душой, не сдерживая дрожи в голосе. Пел хор — гулко, на три голоса, и под куполом звуки сплетались в один, давящий на грудь.

«Со святыми упокой…»

Кто-то всхлипнул. Резко, шумно, без сил. Я машинально повернул голову. Молодой лейтенант закрыл лицо руками, плечи вздрагивали. Стоящие рядом офицеры молча взяли его под руки, отвели в сторону.

Священник сделал глубокий вдох и начал перечислять имена:

«Ещё молимся об упокоении душ усопших рабов Божиих, воинов…»

Имена.

Десятки.

Читает медленно, нараспев. На каждый слог — удар по вискам.

После молитвы «Благословен Бог наш», когда медленно и протяжно зазвучал похоронный благовест, я вышел из храма. Хорошая служба, только повод больно хреновый. Колокольный звон плыл по всему городу, отражаясь от зданий и возвращаясь к церкви с примесью криков чаек и далекого шума моря.

— Тройер, семьям всех погибших моряков по пятьдесят рублей из моих личных средств. Сделать всё тихо, без огласки.

— Немедленно займусь, ваше сиятельство.

— Когда прибывает поезд?

— В шесть тридцать, без изменений.

— Значит, утром на вокзал.

* * *

Тройер оказался почти прав — состав прибыл на перрон всего на двадцать минут позже заявленного времени. Никаких оркестров — обычный поезд. А что наместник встречает, так мало ли что человеку с утра в голову взбредет? Вскочил с кровати, да спросонку и рванул на вокзал. Может, здесь виды особенно симпатичные его превосходительству открываются. Жандармов, кстати, многовато, как раз из-за князя — всем известно, что на его жизнь покушались совсем недавно, вот и берегут начальство от всяких неприятностей.

Пока стояли, Любин развлекал меня новостями из шпионской жизни. Получалось, что лучший способ избавиться от соглядатаев — либо выселить всех подальше, либо максимально затруднить их сношения с внешним миром. Странно, что жандармы выбрали второй, более сложный путь. Зато сейчас зайти на почту и отправить телеграмму куда бы то ни было невозможно. Завелись и стукачи из местных. Денежки все любят, ради них можно и на соплеменника настучать. Чтобы жизнь медом не казалась, уже изобличили нескольких особо хитрых пустобрехов, которые рассказывали сказки ради получения денег от глупых лаоваев. И примерно наказали.

Первым на перрон сошел Яковлев. Надеюсь, по дороге они не растеряли ничего из комплекта, а то у меня большие надежды на нашу авиацию. Евгений Александрович улыбался от уха до уха — так был рад покинуть наконец-то вагон. Две с лишним недели в этой коробке — удовольствие ниже среднего. И это мне в салон-вагоне не понравилось, а каково тем, кто воспользовался классом пониже?

— Добро пожаловать в Порт-Артур, — поприветствовал я двойного тезку. — Как доехали?

— Ничего не потеряли, — рассмеялся Яковлев. — А то я не знаю, за что вы переживаете в первую очередь. Дайте время чуть отдохнуть с дороги, и начнем собирать. И лодка ваша в целости и сохранности. Сам присутствовал при проверке в Харбине.

— Ну и слава Богу, — перекрестился я. — А где…

— Гиляровский? Задержался с вещами, наверное, — вдруг хитро улыбнулся инженер. — Да вон же он, наш Владимир Алексеевич!

Дядя Гиляй вышел из вагона и, не глядя по сторонам, подал кому-то руку. Через секунду я перестал быть наместником, генералом, сановником.

Я стал просто мужем, который после долгой разлуки увидел любимую жену.

Я забыл обо всех правилах, плюнул на этикет, сдёрнул с себя маску высокопоставленного лица и совершенно по-мальчишески бросился по перрону, крича во всё горло:

— Агнесс!!!

Она приехала. Душа моя пела.

Я схватил жену в охапку и закружил её, забыл про мир, про войну, про людей вокруг. Пусть смотрят, пусть завидуют!

Но голос Тройера вернул меня на землю.

— Ваше сиятельство… — он помедлил. — Извините, что в такой момент.

Я посмотрел на него, ещё не веря, что реальность снова ворвалась в мою жизнь.

— Японцы начали высадку. Только что пришла телеграмма.