Глава 24

ВЛАДИВОСТОКЪ.Требуется бѣлье постельное и носильное, какъ-то: рубахи, простыни, полотенца, льняные носки для раненныхъ нашихъ воиновъ на Дальнемъ Востокѣ. Еще нужно не забывать собирать и для самихъ сестеръ милосердія полотно для рубашекъ; имъ нужно шить рубашки на средній и высокій женскій ростъ. Для раненныхъ, а также для строевыхъ солдатъ теперь ни полушубковъ, ни валенковъ уже не нужно, здѣсь тепло. А дальше дѣйствовать придется солдатамъ на тридцатыхъ градусахъ широты. Нужны: рубашки, онучи, порты, холщовые простыни, табакъ, гармоники, самовары, чай, сахаръ, пряники, московская сушка.

ВОЙНА. Отзывъ С.Ю.Витте объ исходѣ войны

Петербургскому корреспонденту «Berliner Tageblatt» бывшій министръ финансовъ, нынѣшній предсѣдатель комитета министровъ С.Ю.Витте, сказалъ слѣдующее:

— Всё, что я могу сказать вамъ, это то, что мы, въ концѣ-концовъ, побѣдимъ японцевъ.

— Намъ, возможно, придется пережить нѣсколько тяжелыхъ дней, но Куропаткинъ — стратегъ, не имѣющій себѣ равнаго въ Европѣ.

Война и Европа.

Изъ Парижа телеграфируютъ: Нашлись сенаторы, депутаты и даже министры, считающіе возможнымъ уже теперь поднять вопросъ о прекращеніи русско-японской войны посредничествомъ. Поэтому французскому министру иностранныхъ дѣлъ пришлось объяснить на послѣднемъ засѣданіи совѣта министровъ немыслимость для Франціи въ данный моментъ выступать съ подобнымъ предложеніемъ въ Петербургѣ и даже опасность такого шага.

Мне начинает казаться, что львиную долю усилий во время своего харбинского сидения адмирал посвятил всяким гадостям, которые мне начнут чинить сразу по приезду. Потому что иных гипотез у меня не было.

— Кто? Жандармы? — спросил я, уже натягивая перчатки.

— Полиция, — ответил бледный Тройер.

Плохо. Гораздо хуже. С жандармами у нас уже было взаимопонимание. А вот физиономия полицмейстера Авареску сразу вызвала у меня желание проверить анатомическую совместимость его носа с тяжёлым предметом. Вежлив, но как из-под палки. Улыбка — через зубы, фразы — с канцелярским холодком.

— Агнесс, прогулка откладывается, — сообщил я жене. — Впрочем, тебя может сопровождать Валериан Дмитриевич.

— Нет, я, пожалуй, останусь в номере, — ответила она. — Не так уж и хотела. Подожду тебя здесь.

Центр Харбина невелик, дорога до полицейского управления заняла чуть больше четверти часа. Здание из жёлтого кирпича, с медными ручками и скучающим городовым на входе.

Всё шло по схеме «прием пониженной степени важности». Секретарь молниеносно доложил, вернулся с извинениями:

— Его высокоблагородие просит прощения, но сейчас крайне занят. Могу предложить чай. Или послать человека в трактир, если желаете чего-то еще.

Да уж, хамство начинается с порога. Он бы еще достал из ящика стола надкусанный пирожок и предложил угоститься. Я даже садиться не стал, так и стоял среди приемной, молча глядя в окно. Зима вновь забрала полномочия у весны — в городе поднялась метель.

Очевидно, полковник Авареску решил сильно палку не перегибать. Минут через пять дверь приоткрылась:

— Его сиятельство приглашается.

Я вошёл. Авареску встал за столом, как король всех румын и бессарабов Кароль Первый.

— Ваше сиятельство! Честь, право, видеть вас! Что случилось? Неужели какие-то… неприятности?

Играет мастерски. Голос — бархат, улыбка — от зубного протезиста. И кабинет богатый, с мебелью красного дерева, запахом дорогой кожи и элитного трубочного табака. Такой и в Петербурге не зазорно иметь, в том числе и тем, кто чином повыше провинциального полицмейстера.

— Ваши люди задержали моего человека. Буквально несколько часов назад он ещё был со мной. Что он успел натворить — загадка.

— О, сейчас уточню, ваше сиятельство, — Авареску продолжал излучать радушие. — Пока велю чаю подать. Не подскажете, как зовут его?

— Данилов Тит Кузьмич. Шестьдесят девятого года. Мой помощник.

Я сделал на слове «мой» особый акцент.

Был вызван секретарь, которому румын передал указание срочно выяснить насчет задержанного Данилова. Имитация бурной деятельности во всей красе. Интересно, что же он попросит? Не может этот чиновник отпустить моего человека без условий. У него на двери кабинета написано большими буквами: «Не подмажешь — не поедешь». И во лбу горит огненными буквами та же надпись. Думаю, всё зависит от данных Алексеевым ценных указаний.

Вернулась пауза. Нам подали чай. Неплохой. Поговорили о войне, о китайцах, об упадке нравов — привычный мелкий дипломатический танец. Даже об уровне медицины в Европе завели речь. Я отметил — интерес у него не праздный. Запомним.

Наконец, секретарь принёс записку. Авареску бегло прочитал, хмыкнул, изобразил сочувствие:

— Господин Данилов обвиняется в соучастии в хищении военного имущества. На очень крупную сумму. Доказательств более чем достаточно. Следствие ведет военная прокуратура, мое ведомство лишь оказывало содействие при аресте и обыске.

— И? Сами понимаете, находясь в Порт-Артуре, Тит Кузьмич не мог украсть военное имущество в Харбине. Он там в каком статусе? Обвиняемый? Свидетель?

— Не могу знать, ваше сиятельство, — довольно сухо ответил полицмейстер. — Как я только что…

— Но поспособствовать можете? Не последний ведь вы здесь человек, Роман Аполлонович?

— Не могу сразу ответить. Нужны материалы дела…

— Помнится, вы интересовались моей базельской больницей? Лечение одного пациента по высшему классу в любое время. Поверьте, это чрезвычайно щедрое предложение. Не все могут себе позволить такое, только очень богатые люди.

— Тут задействованы высокие персоны, — Авареску поднял глаза к потолку. — Со своей стороны, я сделаю все, что возможно. Сами понимаете, мне надо заинтересовать… Может, три…

Торг начался. Видимо, дело всё же не от адмирала. Просто обыкновенная жадность, завёрнутая в табачный аромат румынского барокко. Надо нажать.

— Помилуйте, господин полковник, речь идет не о моем освобождении, а всего лишь моего служащего. Один пациент и… ну пусть будет дорога и проживание сопровождающего за наш счет. Предложение действует только сегодня.

* * *

Выйдя от полицмейстера, я чувствовал себя загнанным в угол. С жадноватым хапугой мы разобрались. Получив от меня визитку с автографом и дописанной на обороте единичкой с плюсом, полицмейстер удивился.

— Это всё?

— А вы чего хотели? Нотариально заверенного договора с печатями? Поверьте, это надежнее. Моё слово много значит.

— Так это же… Подделать можно запросто… — снова покрутил в руке картонный прямоугольник Авареску.

— Лучше не пытаться. Служба безопасности у меня отрабатывает каждый франк.

Румын вдруг захохотал — очень ненатурально, как опереточный злодей. Посмейся, а я подожду своей очереди. В Базеле тоже полиция есть.

Я сразу направился в управление Маньчжурской железной дороги. В кассу идти было бесполезно — никакие титулы, даже с вензелем, не помогут, когда идёт война. Всё под контролем военных.

И ответ был предельно чёткий: выезд на запад — только с личного разрешения наместника. Военные перевозки — отличный аргумент для чего угодно. А я не в том положении, чтобы ехать в подвагонных пространствах зайцем. Жена может не понять.

Ситуация становилась по-настоящему опасной. Пока я в Харбине, мои враги в Петербурге могут сплести любую интригу. Алексеев же с Безобразовым здесь, на месте, сделают все, чтобы эту интригу усилить и раскрасить. Я не сомневался, что Жигана подставили. Но даже вызволив его, я остаюсь в патовом положении. Надо срочно уезжать из Харбина.

Вернувшись к себе, я застал Агнесс стоящей у окна.

— Что с Жиганом? — спросила она, стоило мне переступить порог.

— Обещали посодействовать.

— Взятку дал? Да?

— Один пациент экстра-класса с дорогой. Почти бесплатно. Похоже, у этого полицмейстера есть кто-то… Очень уж подробно расспрашивал.

— И правда, почти даром. Что еще?

— По-настоящему плохие новости, — вздохнул я. — Нам перекрыли выезд по железной дороге.

Агнесс резко обернулась и вцепилась в мою руку:

— Нас не выпустят? Андрей… что теперь?

Я притянул её к себе.

— Успокойся. Найдём выход. Есть Владивосток. Или на юг — через Китай, до Гонконга. Портов хватает. Придумаем.

— Брр… в море, зимой… Я бы предпочла поезд…

— Ничего. Бесконечно плохо не может быть бесконечно долго.

— Всё бы тебе философствовать, — слабо улыбнулась Агнесс.

Кто-то постучал в дверь. Вот это точно прислуга. Только они могут скрестись как котенок, но чтобы слышно было во всем номере.

— Открыто! — крикнул я.

— Васе сиятелство! Вам слочная телелгамма, у! — глубоко кланяясь, подал мне поднос китайчонок.

— Иди, — скомандовал я, бросая на серебряный поднос полтинник.

Я поспешно вскрыл конверт. Странное послание. Только Ли Хуан мог такое отправить. Как его еще за шпиона не приняли с такими иносказаниями в тексте?

«Уважаемому соседу. Печально слышать о затруднениях с дальней дорогой. Дракон Севера бывает порою капризен, его уши не всегда слышат тихий голос издалека. Но капля точит камень. Терпеливый садовник дождется цветения пиона. Помните о мудрости старого бамбука. Ли.»

Перечитал. Второй раз. Третий. Суть ясна: Ли знает о моих проблемах. Он готов попытаться повлиять на царя («Дракона Севера»), но это будет не быстро («капля точит камень», «терпеливый садовник»). И прямо сейчас он помочь не может. «Мудрость старого бамбука» — вероятно, намек на то, что нужно затаиться, переждать бурю. Что ж, совет хороший, но не в моем положении. Мне не бамбук растить — мне выбираться.

Не успел обдумать — новый стук. Уверенный. Чужой, но не враждебный. Мой номер превращается в проходной двор. Для человека, который в Харбине якобы никого не знает — многовато гостей.

Вестовой с приглашением. Меня зовут на вечер в Офицерское собрание. Знакомое место, как же. Прошлый визит оказался особо памятным. На этот раз повод — японский авангард из 200 человек наголову разбит русским войсками близ деревеньки Пхион-Яна. Ура, ура, мы ломим, гнутся шведы. Будут бурно праздновать, к бабке не ходи.

В списке приглашенных значились и Гиляровский, а также корреспондент французского «Фигаро» Жюльен Баше. Отлично! Я даже потер руки. Хотите войны? Будет вам война. Возьму с собой неприметный бювар. Пора запустить в дело проект по «Желтороссии», что сделал Тройер. Первый залп с Жиганом был за Алексеевым. Но мой ответный удар будет не слабее.

* * *

Вечером в офицерском собрании было шумно и накурено. Звенели бокалы, гремели тосты за отъезжающих на передовую, велись громкие споры о стратегии Куропаткина и действиях японцев. Я старался держаться непринужденно, болтал с капитанами и полковникам, дал небольшое интервью Гиляровскому. Уже как частное лицо, я был более свободен высказывать то мнение, которое считал нужным. Прямо сказал, что к войне страна подошла подготовленной слабо, нужно много чего сделать, чтобы победить. Правда, закончил на высокой ноте — наш моральный дух крепок, враг будет разгромлен…

Разговаривая с «дядей Гиляем», я поглядывал на месье Баше, который сидел за столиком у окна, оживленно беседуя с каким-то офицером и строча что-то в своем блокноте. Его объемный кожаный портфель стоял раскрытым на соседнем стуле.

Нужно было дождаться момента. Он представился минут через двадцать. Штабс-капитан отошел к буфету, Владимир Алексеевич тоже оставил меня ради новой «жертвы» а Баше, направился к группе офицеров у другого конца зала, видимо, услышав что-то интересное. Распахнутая пасть портфеля так и манила меня. Я неспешным шагом подошел к его столику, будто ища кого-то глазами. Развернулся спиной. Секундное движение — и папка с «проектом Желтороссии» скользнула в портфель француза. Я отошел, сердце колотилось чуть быстрее обычного. Никто, кажется, ничего не заметил.

Я тут же втиснулся в толпу возле буфета, заказал рюмку коньяку. Руки слегка дрожали. «Спокойно, князь, — сказал я себе. — Первый ход сделан». Он же главный. Теперь Алексееву будет не до меня. Ну я так надеялся.

И тут двери собрания распахнулись, и в зал быстрым шагом вошел… помяни черта и он появится. Адмирал Алексеев собственной персоной. За ним следовал невысокий, толстый суетливый чиновник в форме уездного воинского начальника В зале мгновенно стало тихо. Все сразу посмотрели на вошедших.

Алексеев обвел собрание тяжелым взглядом, задержался на мне и кивнул чиновнику. Тот подошел ко мне, откашлялся и дрожащим голосом произнес: — Князь Евгений Александрович Баталов?

— Слушаю вас, — ответил я холодно.

— По распоряжению начальника штаба Маньчжурской армии… — Чиновник замялся, но, поймав испепеляющий взгляд Алексеева, продолжил: — В соответствии с законом о воинской повинности и учитывая вашу медицинскую квалификацию, подтвержденную дипломом Императорского Московского университета, вы подлежите мобилизации для прохождения службы в медицинской части Маньчжурской армии. Вот ваше мобилизационное предписание.

Он протянул мне официальный бланк с гербовой печатью. В зале стояла гробовая тишина. Офицеры смотрели на эту сцену с нескрываемым изумлением. Мобилизовать князя Баталова, известную фигуру, в приказном порядке, как простого лекаря запаса? Это было неслыханно.

Я взял бумагу, пробежал глазами. Потом усмехнулся, глядя прямо на чиновника, а через его плечо — на Алексеева.

— Представьтесь, — включил я начальственный голос. — Вы на службе, или так, пива выпить зашли?

Кто-то недалеко от меня хохотнул.

— Извините, ваше сиятельство, — поклонился чиновник. — Коллежский секретарь Березов.

Наверное, обещали в девятый класс приподнять, титулярным советником. Если выживет, конечно.

— Итак, коллежский секретарь, вы хоть понимаете, кому пытаетесь вручить мобилизационное предписание?

Березов, бледный и мокрый от пота, растерянно захлопал глазами.

— Но… диплом врача… закон… — дрожащим голосом начал объяснять он.

— Закон? — Мой голос зазвенел от сдерживаемого гнева. — Так давайте я объясню вам закон, господин коллежский секретарь! Я — князь Баталов, тайный советник! — Я демонстративно, медленно разорвал предписание на четыре части и бросил обрывки на пол. — Мой чин соответствует генерал-лейтенанту или вице-адмиралу флота! Призвать меня на службу можно только одним способом — именным Высочайшим указом Государя Императора! Ваше предписание — не более чем филькина грамота, которой место в нужнике! Передайте это вашему начальству! К тому же мне уже исполнилось сорок лет. Что об этом говорится в законе?

Березов уже не отвечал ничего. Как он в обморок до сих пор не упал, ума не приложу. Жаль его, конечно, вины в происходящем ни капли нет. Вызвали, сказали исполнять. Куда ему деваться было?

Алексеев побагровел.

— Вы… вы оскорбляете представителя власти! — прошипел он. — Вы отказываетесь выполнять законный приказ в военное время! Я сейчас вызову патруль и вас арестуют. Как уклониста!

Офицеры в зале зароптали. Ситуация накалялась до предела. Но мне было бы интересно, как потом Алексеев выпутывался бы из ловушки, в которую сам себя и загнал. Я на этих совещаниях по мобилизации кое-что запомнил. Добровольцем я пойти могу. А призвать меня — это надо очень сильно постараться.

— Господа офицеры! — вдруг громко произнес кто-то у входа в зал.

Ого, да у нас тут появился кто-то старший по званию. Кто это, интересно? Судя по недовольному лицу Алексеева — нежелательные свидетели.

Я повернулся. В дверях стоял высокий пожилой господин с благородной осанкой в генеральском мундире. Знакомые всё лица — граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, бывший министр Императорского двора, а ныне — наместник Кавказа. И вроде как мой хороший знакомый. Надеюсь, меня он не забыл.

— Здравствуйте, господа, — сказал Воронцов, сбрасывая шинель на руки адъютанту. — Продолжайте праздновать, не стесняйтесь.

Алексеев шагнул вперед.

— Илларион Иванович, добро пожаловать. У нас здесь…

— Я слышал всё, — мягко прервал его граф Воронцов-Дашков. — Очень хорошо, что я вас всех здесь застал. Давайте продолжим… Найдется место, чтобы мы с князем могли побеседовать? — обратился он к кому-то за моим левым плечом.

— Да, конечно, господин генерал, — сказал какой-то полковник. — Прошу за мной.

На Алексеева было приятно посмотреть — адмирал был близок к апоплексическому удару. Так сильно его давно не опускали, наверное — прибыл практически посланник императора и сразу потребовал беседы с отставленным предшественником.

Комната нашлась. Узкая, с бумагами, лампой, гардиной цвета морской волны.

— Господа, я распоряжусь насчет закусок, — предложил полковник.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Воронцов-Дашков. — Мы ненадолго, а потом присоединимся к празднику по поводу победы нашего оружия.

Я сел поближе к столу, даже руки перед собой положил как прилежный ученик, показывая, что весь внимание.

— Собственно, мой визит некоторым образом перекликается с вашим хмм… спором с господином Алексеевым, — продолжил Илларион Иванович, как только дверь закрылась. — Я прибыл в Харбин по поручению Государыни Императрицы Марии Федоровны как председатель исполнительной комиссии Главного управления Российского общества Красного Креста. Наша задача — организация помощи больным и раненым воинам здесь, на Дальнем Востоке. В частности, мы разворачиваем большой госпиталь Красного Креста при Маньчжурской армии.

Он сделал паузу, внимательно глядя на меня.

— Все мы знаем о вашем опыте и ваших блестящих организаторских способностях в области медицины, князь. Дело новое, сложное, требующее именно таких людей. Штаб армии, и генерал Куропаткин лично, были бы чрезвычайно признательны, если бы вы… на время… согласились возглавить этот госпиталь. Это не мобилизация, поймите правильно. Это просьба от имени Красного Креста и, смею надеяться, всего Отечества. Ваше согласие, уверен, сняло бы многие… недоразумения, — он выразительно посмотрел в сторону соседнего зала, где продолжали говорить на повышенных тонах, — и послужило бы общему делу.

Пауза.

Мягкая ловушка. Элегантная. Формально — благородная миссия. Фактически — узда. Но… удобная узда. С возможностью маневра. А главное — с рычагом: теперь я смогу вытянуть Жигана.

За окнами всё так же выл ветер. Снег швырялся в стекло, будто хотел войти в комнату.

Харбинский узел затягивался. И я стоял с ножом у горла этого узла. Осталось решить — резать или ждать.

Конец 7 тома.

НАЧАЛО 8-ГО ТОМА УЖЕ НА АТ, ЖМИТЕ НА КНОПКУ =