Глава 18

Неделя перед Крещением выдалась суетной. С Бестужевой всё готово, а я так и не сделал инъекцию, не обсудил перспективы. У Калашникова про бриллиантовую зелень спросил — и забыл. Пора завести ежедневник, записывать планы. А еще лучше — секретаря. Будет чай подавать и напоминать о встречах и совещаниях. А пока придется галопом по европам, да еще и самому.

Начнем с ближайшего — купца. И рядом, и по дороге. Оттуда к Бестужевой, и после всего — в больницу.

Калашников был дома, но явно куда-то собирался, судя по одежде и действиям прислуги, которая смахивала специальной щеточкой перхоть с плеч. Но ради меня сборы отложил, шагнул навстречу, вежливо поклонился.

— Здравствуйте, Евгений Александрович!

— И вам здравствовать, Наум Алексеевич! — кивнул я.

С этими поклонами сейчас, конечно, не так сложно как в Китае, но тоже запомнить пришлось. Кому и как — от этого многое зависит, можно на ровном месте и на неприятности нарваться. Вот сейчас — я гость, и выше по положению — мне вежливый поклон, который чуть проще поясного. Я, соответственно, могу в ответ кивнуть, обозначая неофициальный характер визита и более низкое социальное положение купца.

Калашников трезвый от своей пьяной копии разительно отличается, кстати. Внешне похож, но будто родственник. Никакой тебе дурашливой улыбки и плавающего взгляда. Наоборот — собран, даже жестковат немного. Купчиху, кстати, я не увидел. По делам пришел, зачем ее звать?

Поговорили о видах на урожай, здоровье наследника. Ровно столько, чтобы не показалось невежливым. И лишь после этого купец полез в шкафчик, и выудил из него склянку светлого стекла с притертой пробкой.

— Вот, извольте, доктор. Смарагдовая зелень. Как и просили, достали.

В посудине пересыпались золотисто-зеленые мелкие комочки. Объем… Да примерно миллилитров сто пятьдесят. Первый раз вижу это вещество не в растворе. Ничего, разберемся.

— Благодарствую, Наум Алексеевич! Выручили! И насчет крестин — я, конечно, согласен. Сообщите только когда, я непременно буду.

Купец кивнул, но не сказал ничего.

— Просили передать, зелень эту саму по себе для окраски использовать не стоит, — степенно добавил он, подавая склянку. — Закреплять надо, а то мажется, да и на свету долго не держится.

— Мне для другого. И снова огромная благодарность, — на этот раз я уже изобразил такой же вежливый поклон, как и он перед этим, что вызвало довольную улыбку Калашникова.

* * *

Послал мальчишку с запиской для Славы, чтобы вечером с Емельяном прибыли ко мне, а если задержусь, подождали. Вот и выясним, какой концентрации нужен спиртовой раствор, чтобы дохли все микробы в округе. И сразу заявку на привилегию. Хорошо бы до съезда успеть. Уж если лупить по мозгам коллег, то массивно и безвозвратно. Или, может, все-таки стоит растянуть «футурошок»?

Бестужеву предупреждать не стал. И так понятно, что дома сидит. Куда ей ходить?

Масляный раствор серы у меня простерилизован, для этого много ума не надо. И шприцы заготовлены, с заточенными иглами. Мало ли, вдруг с первого раза укол не получится сделать. Пока качался в санях, глядя на зипун, обтягивающий широкую спину извозчика, даже не думал ни о чем. Разговоры все уже говорены, предупреждения сделаны. И даже заготовлено подобие добровольного информированного согласия. А то мало ли что, претензии пойдут. Вот в этот момент и появится на свет бумага, в которой русским по белому написано, что пациентка предупреждена и согласна.

В отличие от прошлого раза, у Бестужевой сегодня наблюдалось легкое возбуждение. Она начала было укорять меня, что я манкирую своими обязанностями, но я быстро отбил атаку, выложив на стол бумаги.

— Вот, прошу, подпишите.

— Это что?

— Почитайте. Ваше согласие на участие в испытаниях.

— Ах, что там читать? Давайте, — и она не глядя подтвердила щит для моей задницы от местной прокурорской братии. — Укол сегодня?

— Прямо сейчас. Велите принести чашку с горячей водой, раствор согреть надо.

— Погодите, — женщина взяла колокольчик со стола. — Агафья!

— Сей момент несу! — отозвалась служанка, очевидно, торчавшая под дверью.

Я решил начать с двух кубиков. Не много, но и не мало. Посмотрим, что там с лихорадкой получится, повторим для верности раза три, все спирохеты, которые к этому времени выжили, передохнуть должны.

Согрел раствор, набрал в шприц.

— Ну что же, Антонина Григорьевна, ложитесь, и предоставьте мне ягодицу.

Вот есть одна особенность у пациентов, которые лечились долго. Они напрочь теряют чувство стеснения перед медиками, и без всяких танцев с бубном предоставляют запрошенный участок своего организма. Включая те, что и на супружеском ложе не всегда демонстрируют. Понимают, что не из праздного интереса это делается.

Смазал обильно спиртом место предстоящей инъекции, и без лишних предисловий вогнал иглу в мышцу.

— Сейчас ввожу лекарство. Медленно. Придется потерпеть…

— Охохох! — простонала Бестужева. — Это… точно больно… оооооой!!!

— Готово, — сказал я, извлекая иголку, и прикладывая ватный шарик со спиртом. — К вечеру поднимется жар, почувствуете ломоту в теле, слабость… Короче, нехорошо будет. Мы обсуждали с вами этот момент. Терпите. Это ради вашего выздоровления. Если что — вызывайте меня. А теперь позвольте откланяться, много работы.

— Подождите, — Бестужева встала, тихо охнув, вытащила из недр одежды конверт, и подала мне. — Это вам, Евгений Александрович.

— Не возьму. Я же сказал — результат через полгода только, если не будет новых осложнений.

— Берите. Это от чистого сердца. Вы со мной… как с нормальной… Не побрезговали. Первый за много лет. Я в вас верю.

Уже на лестнице я приоткрыл конверт, заглянул. Ого, немало. Деньги крупного номинала сейчас и размер серьезный имеют, раза в четыре больше привычных мне в двадцать первом веке, и чтобы они уместились в конверт, их сложили пополам. Я заметил только, что банкнот много, и на верхней изображена довольно полная дама, прячущая низ фигуры за щитом с двуглавым орлом. Двадцать пять рублей. Считать не стал, велю Кузьме в перчатках утюгом хорошенько прогладить, а перчатки сжечь потом. Потому что хоть взгляд у меня и не брезгливый, но заражаться не хочется, даже и с таким минимальным риском. Так что еще раз руки спиртом протереть не помешает.

* * *

Ну вот, приехал, не договариваясь, а Боброва нет. Вроде как обещался скоро быть. Но я уже знаю это местное «скоро». От пяти минут до бесконечности. Ничего, подожду. Основные дела позади. Да и встреча предстоит сложная. Признаваться надо в любом случае — обман считается проступком более серьезным, чем какое-то вмешательство в лечение.

Надо было взять хоть газету какую-нибудь, уже не так скучно. А так приходится смотреть на стены с потолком. Но маялся недолго. Бобров почти взбежал по лестнице.

— Евгений Александрович! День добрый! Надеетесь еще какую-нибудь операцию сделать? Так это мы организуем! Больных хватает! Проходите! — и мы вошли в его кабинет.

— Я хотел справиться о Повалишиной.

— А что с ней? Сейчас узнаем, — он подошел к двери, открыл ее, и крикнул: — Федорчук! Ко мне зайдите!

Послышалось буханье тяжелых шагов, и в кабинет, постучав, вошел, наверное, фельдшер. Высокий, седоватый, с явно военной выправкой. Отставник, скорее всего. Мне бы такого — тылы прикрывать.

— Слушаю, доктор, — глуховато обозначил он готовность выполнить указания начальства.

— Будь добр, узнай, какая там температура у больной Повалишиной. Знаешь, где лежит?

— Сию минуту.

— А что случилось? — спросил Бобров. — Утром вроде неплохо было, я на обход быстро сходил, будто даже получше стало.

— Давайте дождемся результатов.

— Вы как вчера добрались? Я, признаться, немного увлеченно накануне с Викторией Августовной спорил… Она не в обиде?

— Да нет, что вы, — махнул я рукой. — Всё в порядке. Счастлива, что побывала на операции.

— И даже в обморок от крови не упала. — хохотнул Бобров.

Вернулся Федорчук, доложил:

— Тридцать шесть и восемь, сказали, на перевязке воспаление меньше намного. В сознании, поела.

— Спасибо, можете идти, — велел Бобров, и повернулся ко мне. — Как видите, всё хорошо. Сам удивляюсь, динамика… не предполагала такого развития событий.

— Это я… Простите, Алесандр Алексеевич, — я встал. — Вчера тайком пробрался в палату и посыпал края раны стрептоцидом. Я пойму, если из-за этого…

— Нет, вы послушайте! — Бобров покраснел, вскочил. — Как вы могли? Без моего ведома! Это… — он вдохнул, чтобы продолжить, но замолчал.

Мы постояли без слов с минуту, наверное. Что-то думает. Ну ладно, пинками не вытурил из кабинета, уже хорошо.

— Но больной стало лучше, — продолжил Бобров. — И вы сделали это не с целью получения выгоды, а для оказания помощи…

— Предлагал же с самого начала, — напомнил я.

— Помолчите уже! — выкрикнул профессор. — Я не закончил! И вы не прощены! Пока. Сядьте, что вы стоите как солдат на параде? Ладно, рассказывайте, что за стрептоцид?

* * *

К счастью, прием сегодня оказался минимальный. Не до болячек народу. Кто пришел с утра и меня не застал, за тем послали, чтобы подошли. И пара визитов на дом, но тоже ничего выдающегося. Фармакология местная меня, конечно, всё еще временами вгоняет в состояние ступора, но я уже придумал замечательную отговорку. Когда смотрю пациентов вне кабинета, ссылаюсь на забытую печать и предлагаю за рецептом прислать кого-нибудь попозже. А в кабинете просто вытуриваю в предбанник под разными предлогами. В основном мытьем рук прикрываюсь. И всегда есть возможность глянуть справочник.

После приема, отправился домой. Студентов ждать. С задачей по стрептоциду они справились блестяще, ни одного нарекания. И даже пытались вернуть остаток средств, выделенных на виварий, сопровождая свой демарш тщательно расписанным перечнем трат. Бессребреники. Да, всего материала исследований, если смотреть с высоты требований двадцать первого века, преступно мало. Но сейчас о рандомизированных контролируемых испытаниях никто не заикается, и ни в одном медицинском журнале я не видел упоминаний о сокрытии распределения, параллельных группах, и прочей тарабарщине, которой будет полно в литературе лет через сто.

А для зеленки им и вовсе понадобится пара десятков посевов — революция готова. К тому же в конце девятнадцатого века эстетические проблемы мало кого волнуют, и красивый темно-зеленый цвет вскорости окрасит больницы всего мира.

Но перед студентами у меня были другие посетители. И весьма неожиданные.

Голос Блюдникова я узнал, когда он здоровался с Кузьмой. Странное дело, и представить не могу, что надо приставу. По Повалишину вопросы? Даже не смешно — и уровень не его, и при нужде в кабинет зашел бы, а не домой. Что-то случилось? Сейчас узнаю, к чему мозг мучить, если ответ через минуту получу? В любом случае за собой никаких грехов, интересных для полиции, не помню.

Но Емельян Алексеевич повел себя довольно странно. Попросил чаю, начал рассуждать про погоды и подлецов-дворников, палец о палец не ударивших после такой метели. Светская беседа без перспектив окончания. Помню, один житель Первопрестольной из понаехавших заметил, что москвичи любят говорить о погоде больше всего на свете — любой разговор прекращают, если по радио прогноз передают. Похоже, явление это имеет корни глубоко в веках.

И только когда Кузьма притащил самовар, и мы разлили по первой чашке, Блюдников заговорил о настоящей цели своего визита.

— Скажите, Евгений Александрович, а чего вы хотите для господина Початова?

— Не знаком с таким. Поэтому и желать для него что-либо от себя лично не могу.

— Хмм… — пристав откашлялся, передвинул языком во рту кусок сахара, и запил чаем. Слава богу, он пьет из чашки, прихлебывая, но не так кошмарно, как делают это любители блюдец. — Я не так выразился, прошу прощения. Сергей Акиндинович Початов — участник досадного недоразумения в «Славянском базаре». Крупный торговец чаем.

— Ага, тот самый, из первой сотни! Точно, в газетах писали про купца П, — я задумался. — Знаете, особой кровожадностью не отличаюсь. Если бы дело касалось меня одного, довольно было бы и простых извинений.

— Но? — продолжил Блюдников, уловив намек.

— Была затронута честь Виктории Августовны.

— Я понимаю, — кивнул пристав и снова мастерски переместил сахар с правой стороны рта в левую. — Давайте напрямую. Он и вправду человек занятой, миллионщик. И очень хотел бы примирения. Готов… приложить для этого немалые усилия. Лично вам деньги предлагать он не будет, чтобы вы не сочли это оскорблением. Но на вашу задумку со скорой помощью — да, да, я знаю о прожекте, Виктория Августовна обмолвилась — сделает крупное пожертвование. Согласны?

Теперь всё стало понятно. Купчина вышел на пристава, предложил мзду за решение вопроса. А Емельян Алексеевич знает, на какие кнопки можно нажать. И ладно. Для скорой я и принципами поступлюсь. Вон, профессор Цветаев лично собирает деньги на музей изобразительных искусств. И ко мне заезжал. Так что и мои сто рублей теперь там есть. Шестого класса чиновник, высокоблагородие, не брезгует. А мне сейчас явно не сотню предложат, ради такой мелочевки Блюдников бы не стал ко мне на чаепитие напрашиваться. Небось, и свой интерес имеет. В крупных номиналах.

— И личные извинения Виктории Августовне, — добавил я желание к размеру контрибуции.

— Будут принесены в ближайшее время, — заверил меня пристав. — Я сейчас, один момент.

Блюдников вышел, что-то недолго втолковывал Кузьме, и вернулся. Ждать долго не пришлось. Послышался топот по лестнице — вошел знакомый пузан. Борода в инее, снял шапку, перекрестился на красный угол.

Встал на пороге, потупив взгляд. Прямо первоклашка в школе.

— Господин Баталов, я сожалею о своем недостойном поведении во время нашей встречи и приношу глубочайшие извинения, — не поднимая голову, произнес он. Может, и недостаточно искренне, да и хрен с ним.

— Принято, — кивнул я.

— Вот, возьмите… На благое дело… — на край стола лег конверт, да не простой, а размерами побольше обычного. И довольно пухлый.

Ни слова больше не говоря, чаеторговец развернулся и вышел. А пристав достал из кармана лист бумаги, подвинул его ко мне. Ага, заявление, что претензий к Початову не имею. Подписал.

— Ну, дело улажено, пойду и я, — Блюдников встал, с явным усилием, опираясь на край стола.

— Подождите минутку, — я схватил его за правый локоть, и он охнул от боли, стоило моим пальцам коснуться его бока. — Что с вами?

— Да болит, собака,

— Давно?

— Не помню уже.

— Встаньте вот так, пожалуйста, — я повернул его к свету. — А давайте-ка я вас быстренько осмотрю, Емельян Алексеевич. Раздевайтесь. До пояса. Много времени не займет.

Блюдников помялся, но потом снял одежду быстро, и прилег на диван, свесив ноги в сапогах. Да уж, это он под одеждой кажется мощным и дородным. А стоит раздеться… Дефицит мышечной массы налицо. Склеры… Ну скажем, субиктеричные, желтоватые. Значит, билирубин чуть выше шестидесяти. Расчесы тоже есть, хоть и единичные.

— Зуд ночью беспокоит?

— Есть такое, — признался полицейский.

Продолжим. Извитые вены под кожей, сосудистые звездочки. Теперь пальпация. Печень выпирает сантиметров на десять, не меньше. Прямо «айсберг в океане». Болезненная, край тупой.

— Голени отекают?

— К вечеру бывает. Что скажете?

— Дело серьезное. Выпиваете?

— А как без этого?

— Много?

Ну да, глупый вопрос. Будто приставы ведут журнал учета принятых рюмок.

— Четверть в неделю может и выходит.

Я внутренне ахнул. По двенадцать литров в себя засаживает в месяц. И еще жив.

— У вас цирроз печени. Болезнь такая. Орган не справляется со своей работой, уже не может… хм… переваривать водку. Отсюда и уменьшение мышечной массы, слабость, отеки.

Пристав сел в кровати, потрогал себя за бока.

— Что делать? Травку попить? Тысечелистник, расторопшу?

— Нельзя при циррозе такое. Пить прекращаем. Желательно, совсем. Иначе скоро умрете. Бобровая струя. И медвежья желчь. У китайцев есть особый рецепт, давно используют.

— Может, ваш этот… Ли достанет? — пристав побледнел.

— Я спрошу и тут же дам знать.

Пока Блюдников одевался, я открыл конверт. Не заклеенный, кстати. Пачка банкнот внутри очень пухлая. И на всех портрет Екатерины Алексеевны в зрелом возрасте — вот откуда пошел термин «бабки». Я вытащил, собираясь пересчитать.

— Десять тысяч там, — сказал пристав, застегивая сорочку.

Я быстро отсчитал десять соток, и положил на край стола.

— Это вам, Емельян Алексеевич.

— Не возьму и гроша, Евгений Александрович. Я же знаю, что не на актрисок потратите.

Я присмотрелся к приставу. Нет, это не шутка такая про Ольгу. Серьезно говорит.

— Поверьте, у меня совесть тоже есть! С этой скорой — дело полезное, от полиции будет вам полная помощь!