Глава 11

Как вы думаете, фотография — это искусство или хобби? Оказывается, ни то ни другое. Это бытовая услуга, как, например, пуговицу пришить или чёлку подровнять. Так что, господа фотографы, опустите носы и будьте скромнее.

Оказывается, фотоателье в Берёзове располагается на Заречье, рядом с Колхозным рынком. Вот где бурление жизни, вот где снуют людские потоки, а вовсе не в чопорном и сонном центре.

На рынке продают всё, чем богата чернозёмная земля. На прилавках лежат молоденькие огурчики и морковка, в больших плетёных корзинах манит витаминами клубника и ранняя вишня. В мешках продаётся перезимовавшая в глубоких погребах картошка и свёкла, которую все в нашей местности зовут бураком.

Это всё для таких, как я, неудачников и рукожопов. Больше чем у половины берёзовских это изобилие произрастает на собственных участках. Так что продавцы поглядывают на покупателей с лёгким высокомерием, хотя и без наглости.

У колхозников свой повод зайти на рынок. В большом металлическом бассейне бьют хвостами карпы известного на всю область Кадышевского рыбхоза. Серьёзный мужик в резиновых сапогах и с сачком ловит любую рыбину на выбор покупательниц. Те азартно тычут пальцами, обозначая среди чешуйчатых рыбьих боков самый привлекательный.

Визжат поросята, недовольные сменой владельца. В больших белых мешках лежат корма для скотины. К ним стоит очередь, народ деловито и беззлобно переругивается на тему "вы здесь не стояли".

В одноэтажном здании администрации рынка ютятся обувник, портной и фотоателье. Захожу в дверь и проваливаюсь в волшебный полумрак. Совсем как в детстве. "Становись на скамеечку… не вертись… сейчас отсюда вылетит птичка…".

Дверь ведёт без всяких прихожих, сразу в студию. Стены затянуты тёмной драпировкой. Посередине стоит большой деревянный ящик стационарной камеры, словно провалившийся сюда из девятнадцатого века.

Умом понимаю, что эта штука может выдавать картинку не хуже моего Cаnonа, но сердце отказывается в это верить. Она даже пахнет антиквариатом, рассохшимся старым деревом, лаком и пыльной драпировкой.

—Сейчас-сейчас! —раздаётся из глубины.

Судя по звуку, неизвестный мне пока Митрич шаркает тапками.

— Здравствуйте, — кричу, — ничего, я не тороплюсь.

— Чего орать? — появляется из-за драпировки фотограф. — Я, чай, не глухой.

Митричу глубоко за… Даже не знаю, за сколько. Сказал бы, за девяносто, но для такого возраста он слишком бодр. У него воинственные, пышные усы, как у буржуазного философа Ницше или пролетарского поэта Максима Горького, и сизый нос пуговкой, выдающий чистую и искреннюю любовь к горячительным напиткам.

В молодости он был видным мужиком, но возраст и болезни скрутили спину и высушили тело. Только глаза у Митрича остаются юными и лукавыми. Он идёт ко мне маленькими шажками, и я понимаю, что вместо правой ноги у него протез.

— На паспорт? — оглядывает он меня, — или девять на двенадцать?

"С наивной подписью "на память", чуть не вырывается у меня.

— Нет, я по другому вопросу, — пытаюсь сформулировать, — фотограф я… меня товарищ Комаров к вам направил...

— Фотограф, значит? — блеск уходит из глаз Митрича и он старчески поджимает губы. — Комаров направил?

Он со вздохом обводит взглядом свою крохотную фотостудию.

— Да вы неправильно поняли! — соображаю, — комсомольское задание мне дали, для обкома несколько фотографий сделать. Вот мне товарищ Комаров к вам и направил. За советом и наставлением. Ну и, может, реактивами поможете. А то в "Универмаге" нет ничего.

— Советом, говоришь? — Митрич снова воинственно топорщит усы.

— И реактивами, — напоминаю, — ну и может, у вас плёнка найдётся…

— Пойдем-ка, сначала чаю попьём, — говорит Митрич, — а то эвон ты быстрый какой.

Он снова ныряет за штору, и я иду следом. Мы оказываемся в комнатке вдвое меньше студии. Тут пронзительно пахнет химикатами, висят на леске портреты, закреплённые прищепками. Сразу по четыре штуки, на документы и одинарные "художественные". У всех людей на фото одинаковое выражение лица. Торжественное и испуганное одновременно.

Митрич наполняет чайник из одиночного крана над рукомойником и ставит его на электроплитку.

— Брешут тебе эти курвы, что плёнки у них нет, — говорит Митрич. — Они её просто на прилавок не выкладывают. Потому что у неё срок годности вышел.

— А почему не списывают, чтобы новую прислали? — удивляюсь.

— Тогда им премию могут урезать, что план не выполняют, — Митрич рубит воздух ладонью, и я живо представляю себе его, скачущим рядом с Будённым в лихой конной лаве, — эти жучки свою выгоду твёрдо знают. Будь моя воля, я бы торгашей через одного к стенке ставил. Не ошибёшься!

Старый фотограф нашёл себе свежие "уши" и быстро отпускать гостя не намерен. Но я и не спешу. У меня не будет второго шанса, чтобы создать первое впечатление о себе. А Митрич, это глыба, и очень серьёзный союзник, если будет на моей стороне.

"Гвозди бы делать из этих людей. Не было б крепче в мире гвоздей!".

Мне нравятся люди, умнее или опытнее меня. Для нашего времени странная черта. Принято окружать себя теми, кто тебе уступает. Так легче выигрышно смотреться на их фоне.

Но только у тех, кто больше знает, лучше умеет, обладает уникальным опытом, можно чему-нибудь научиться. Только глядя вверх, человек способен расти. Так что я не считаю разговор со старым фотографом потерянным временем. Хотя говорит, в основном он сам. Я только киваю и распахиваю глаза пошире в нужный момент.

—Я самого маршала Рокоссовского снимал, — горячится он, — на коне! А конь вспышки испугался, как на дыбы подымется!

—И что, получилось?!

— Ещё бы у меня не получилось, — Митрич гладит седой ус, — в "Красной звезде" напечатали. А поначалу на "губу" чуть не отправили, хе-хе. Пока фото не увидали.

Митрич заваривает чай в простой стеклянной банке, а потом разливает по стаканам, щедро доливая себе что-то из плоской металлической фляжки.

— А как-то раз я министра пищевой промышленности снимал, — рассказывает, —он на фабрику к нам приехал. Нужно было групповое фото В Ленинском зале темно, а я без вспышки. Прошу свет побольше сделать, а у них лампочка перегорела. Туда-сюда, пока за новой послали… Министр злится. Поезд у него.

— И вы чего? — подаю нужную реплику.

— А что я? Диафрагму на максимум открываю, так выдержка всё равно получается десять секунд, — Митрич делает драматическую паузу — я и говорю: "товарищи, неподвижно постоять минуту можете?". Сам локти в стул упёр, чтоб, значит, не повело. Фото сделал, а они стоят. Не шелОхнутся. Я и говорю: "выдыхайте, товарищ министр, уже можно."

— На "губу" не посадили? —хохочу.

— Неа! — хихикает Митрич, — фото посмотрели, и отлегло. Никогда Митрич брака не давал. А они меня — на пенсию! Не дождётесь!

Нельзя ему на пенсию. Таких людей только дело на этом свете и держит. Стоит уйти на отдых, и "сгорит" за пару месяцев.

Что от меня нужно Молчанову? Днём я обрадовался, думая, что моя выходка с фотографией приносит плоды. Только какие?

Неужто меня хотят поставить на замену Митричу? Работа в фотоателье, так себе карьера. Сажай людей на стульчик, и крышку с фотоящика снимай. Рутина.

С другой стороны, законный доступ к школе и детскому садику, самым "хлебным" местам для фотографа. Да и нагрузка не слишком большая судя по тому, что мы сидим тут и расслабляемся в середине рабочего дня. Можно своими делами заниматься. Профессионально расти.

И всё равно, "могильщиком" для Митрича я становиться не хочу, решаю для себя. Если предложат — откажусь. Принимаю внутри это решение, и на душе становится спокойнее.

— А почему вы выпускников не фотографировали? — спрашиваю.

— Старый я стал, Алик, — вздыхает Митрич, —ноги совсем не ходят. И руки дрожат. Какой из меня фотограф, если плёнку в кассету зарядить не могу? Только на ФК и снимаю. За столько лет знаю её лучше, чем жену, хе-хе, на ощупь всё сделать могу.

— Значит, плёнки у вас нет? — перехожу к делу.

— Не держу, — Митрич разводит руками, — ты в Кадышев съезди. Там в "Универмаге" должна быть. Заведующая там, Зинаида, человек понимающий. Не то, что эти жучки. Управы на них нет.

—А чем поможете? — спрашиваю, — у меня деньги есть...

Вытаскиваю червонец, который получил от Комарова, но Митрич отмахивается от меня.

— Бумага есть, — говорит, — этого добра сколько надо, столько и дам. Если у меня печатать будешь, то и глянцеватель найдётся. — он показывает на незнакомое мне устройство в виде большого барабана.

— Обязательно приду, Степан Дмитриевич.

Что я дурак, от помощи отказываться? Это в фоторедакторе я царь и бог. А тут практически терра-инкогнита. Всё, что я могу, это следовать инструкциям на упаковках с реактивами. Ну ещё, может, в библиотеке книжка какая-нибудь найдётся. Так, в технологии изготовления фотографии я не понимаю ровным счётом ничего. Детские воспоминания не считаются.

— А можно, я плёнки проявлять тоже приду?

— Приходи, конечно.

— А увеличитель у вас какой?

— Никакого. — Митрич словно сам огорчён этим фактом, — Я же с пластинки печатаю. Контактным способом.

Значит, мне нужна плёнка и увеличитель. Не так много, если совсем недавно у меня не было ровным счётом ничего.

— Как сделаю снимки, так сразу к вам! — обещаю.

— И "шкалик" захвати, — подмигивает фотограф, — без "шкалика" реактивы плохо смешиваются. Проверено!

Эх, блин. Мне ж восемнадцати нет. Как я тебе "шкалик" добуду?!

— Договорились.

— Так, а снимать ты чем собрался? — останавливает меня Митрич.

— "Сменой"…

— Погоди, — Митрич роется в одном из шкафов и возвращается с фотоаппаратом, в плотном кожаном чехле.

У меня перехватывает дыхание. Аппарат сначала кажется непропорциональным. Корпус чересчур низкий и широкий. Грубоватые и основательные металлические детали. Блестящий объектив, который вытягивается в характерную рюмочку.

— ФЭД?!

— Феликс Эдмундович Дзержинский! — гордо произносит Митрич, — "командирский"!

— Можно?!

— Держи.

У меня в руках легенда. Точная копия немецкой "Лейки", которую в Советском Союзе собирали бывшие беспризорники в колонии знаменитого Макаренко. Аппарат опередивший время и выпускавшийся потом десятки лет почти без изменений. Да, он даже выглядит старомодно, словно реквизит к историческому фильму. Но в прямых руках это в десятки раз лучше моей "Смены".

— Ради комсомольского задания доверяю, — голос Митрича чуть подрагивает, — Не осрамись. Всё лучше, чем твоя пластмассовая коробка с дыркой. Чтоб вернул в целости!

— Верну, Степан Дмитриевич! Не сомневайтесь!

* * *

Выхожу с рынка, и нос к носу сталкиваюсь с Копчёным и парой его приятелей. Они идут вдоль ряда, на котором бабки торгуют семечками и отсыпают по горстке "на пробу" у каждой. Старый способ разжиться семками на халяву.

— У меня попробуй!.. и у меня… — кричат наивные бабки, — мои крупнее… а мои поджаристей…

Может, им скучно просто. А семечек не жалко, подсолнечные поля начинаются сразу после Заречья. "Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё".

Копчёный уже успел переодеться в прежнюю цветастую рубаху и джинсы клёш. Над джинсами поработала умелая рука. Снизу штанины распороты, и в них вшиты клинья яркой ткани в цветочек, чтобы сделать размах клёша ещё более головокружительным.

Да он мажор! Интересно, кто его родители? Настоящие джинсы сейчас стоят приличных денег, даже если их привезли из Польши или ГДР.

Двое других "тянутся" за лидером, но одеты победнее, в "рабочие брюки" из тёмно-синего хлопка, которые отдалённо напоминают джинсы, но отличаются отсутствием заклёпок, фирменных ярлыков и, самое заметное, задних карманов.

Их штаны тоже прошли "кастомизацию". У одного понизу пришита бахрома, как из фильма про ковбоев, у второго — треугольник ткани посветлее. "Пегасик, Брыкун и Калигула", всплывают в голове образы из Незнайки в Солнечном городе.

Неужели мне, чтобы прослыть "продвинутым" парнем, тоже придётся одеваться "по моде"? Углубившись в свои мысли, я совершенно теряю бдительность.

— Эй, Ветров! — замечает меня Копчёный, — подгребай к нам, разговор есть!

Игнорируя его сворачиваю к мосту и ускоряю шаг.

— Слышь, ты чё оглох?! — сзади раздаётся свист, — а ну, стой!

Нашли идиота. Встревать в конфликт, когда у меня в руках фотоаппарат Митрича, я не собираюсь. Если эти придурки его разгокают, я сам себе не прощу. Так что я, со спокойной совестью ударяю "по тапкам".

— Держи его! — Копчёный с корешами подрывается с места.

Мчусь по знакомым заречным улочкам. На мне сегодня кеды и брюки без стрелок. Бегать в них гораздо удобнее, чем в джинсах. К мосту я прихожу с солидным опережением.

Самый долговязый из преследователей останавливается, уперев руки в колени и тяжело дыша.

— Попадёшься ты мне! — кричит он вслед.

Что и требовалось доказать. Вместо того, чтобы бежать прямиком к дому, я забираю правее и направляюсь по широкому кругу в обход центра.

Копчёный с приятелем прибавляют ход. Они почти ликвидируют разрыв, и я слышу сзади их тяжелые шаги и пыхтение.

Держу темп. Я сегодня перед экзаменом уже пробежал "двушку", размялся. Хотел попробовать "пятёрку", но поберёг силы. Как в воду глядел.

Методичные и правильно организованные пробежки дают результат очень быстро. Меньше недели тренировок, а организм реагирует на нагрузку совсем иначе.

Главное, не рвать на старте, наращивать темп постепенно, ждать когда разогреются мышцы и откроется второе дыхание.

Топот сзади становится тише. Ещё один отвалился. Как я и предполагал: "Курить, — здоровью вредить". Непохож Копчёный на ЗОЖника. Культ турников и спортивного мордобития появится у "плохих парней" после девяностых. А сейчас они на одном кураже выезжают.

Спокойно оглядываюсь. Копчёный держится на "морально-волевых". Дыхание свистит. Локоть левой руки неестественно опущен. Вот что бывает, когда рвёшь с места без подготовки. Диафрагма перенасыщается кровью и теряет эластичность. Теперь каждый вдох причиняет Копчёному острую боль, словно его ножом под рёбра колют.

Я чуть сбавляю темп, чтобы он оказался метрах в трёх позади меня.

— Привет! — говорю, — а я тебя не заметил, сначала. Тоже пробежаться решил?

— Счас ты у меня договоришься, сука! — пыхтит Копчёный.

— А давай наперегонки?! — предлагаю с тупым оптимизмом, — до следующего поворота? Если я выиграю, ты мне свои джинсы отдашь. Если ты, — я тебе свои штаны. Идёт?

Копчёный от злости прибавляет темп, но его хватает ненадолго.

— Я тебя ещё встречу, — сообщает.

— Слушай, что ты ко мне вообще пристал?

— Чего ты к Лидке лезешь? — угрюмо спрашивает он.

— Блин, ты как маленький, — говорю.

— Почему?! — у Копчёного даже злость проходит.

— У неё самой спросить не пытался?

— Она не говорит!

Мой соперник окончательно выдыхается и останавливается на месте.

— А вы, правда, в детстве в одной песочнице играли? — я тоже останавливаюсь перед ним.

— Сука, — вспыхивает Копчёный, — а ты откуда знаешь?!

— Подумай об этом на досуге, — говорю и трусцой, медленно бегу к дому.

Ещё одну рубаху в стирку. Пропотел по жаре. Беден мой гардероб, скоро на улицу будет выйти не в чем.

Пытаюсь сесть за математику. Экзамен через три дня, и для меня он профильный. В технический ВУЗ готовлюсь. Но все эти тангенсы-котангенсы с интегралами и матрицами не желают задерживаться в голове.

Теперь, когда в мои руки попала серьёзная техника, хочется показать товарищам из райкома достойные результаты. Чем их можно удивить? Просторами родных полей? Комбайнами на ниве? Берёзовыми рощами и колосьями? Думаю, они это видели и не раз.

Для людей нет ничего интереснее, чем другие люди. Мы от природы стайные существа. Нам важно знать, что происходит с другими. Мы считываем эмоции друг друга и "заражаемся" ими.

Никого уже не заставляют замирать в неестественных позах и пялиться в объектив. Снимает свои живые фото гениальный Лагранж. Но есть и такое, чем можно попробовать удивить нынешних современников.

Откладываю учебник. Через окошко отправляюсь к знакомым зарослям сирени.

— Лида… Лидааа!

— Чего тебе?! —Лидка свешивается ко мне через окно первого этажа.

На ней простой ситцевый халатик, расстёгнутый сверху на две пуговки. На голове косынка. По дому хлопочет, хозяюшка.

— Лид, мне комсомольское задание дали, — говорю, — Сфотографировать самую красивую девушку в Берёзове. Поможешь?

— Чеееммм? — мурлычет она.

— Вспышку подержать надо…