Глава 14

— Подождите пять минут, — говорю продавщице.

— Вы меня кликните, и я подойду сразу, — она с облегчением смывается к своим подружкам.

Вот я и узнал цену советским деньгам. В тот самый момент, когда мне их не хватило. Последние лет пять я вообще не испытывал недостатка в средствах. Получал, всё что хотел, просто протягивая руку с банковской карточкой и даже не глядя на стоимость.

И вот теперь я понимал, что хочу эту вещь, но не могу себе её позволить. Оскорбительно, прямо как пощечина. Я почувствовал себя тем, кем сейчас на самом деле был. Не Гарун-аль-Рашидом, гуляющим под чужим именем и с чужим лицом, а простым школьником из захолустья без денег и связей.

Это было отрезвляюще, и, что важнее, пробудило злость и азарт. Я привык выигрывать и не боялся больших ставок.

Спускаюсь вниз, отодвигаю полог из марли, и вновь захожу в кабинет заведующей. Та удивлённо поднимает глаза.

— Людмила Прокофьевна, —говорю, — одолжите мне пятьдесят рублей.

Она смотрит на меня с каким-то презрением.

— Ты с дуба рухнул, мальчик?

Не отводя взгляда, снимаю с руки часы "Слава" и кладу перед ней.

— Они стоят в два раза больше, — говорю. — Если не верну долг через два дня, сдадите в комиссионный.

Заведующая удивлена, но в её взгляде вспыхивает интерес. Торговая натура, значит, прибыль у неё на первом месте. Я понятия не имею, где возьму деньги, но два дня, это не тридцать минут.

Она берёт в руки часы, внимательно и оценивающе осматривает их.

— Дорогие. Откуда они у тебя?

Одет я более чем скромно, и на владельца такой вещи не тяну.

— От отца, — поясняю, — ему за победу в соцсоревновании вручили.

— Не жалко? — поднимает бровь.

— Я же их не продаю. Это залог.

— Зачем тебе деньги?

— Экспонометр у вас в магазине увидел, — отвечаю честно, — очень нужен.

— Это такая штука с циферблатом? — заведующая помнит все свои товары наизусть. — Мы ещё гадали, зачем она нужна.

— Ага. Ваша сотрудница считает, что это компас.

Теперь она смотрит на меня также, как раньше на часы. Вид как у брокера, который готовится сделать венчурную инвестицию в рискованный стартап.

— Ты действительно разбираешься во всех этих штуковинах? — во взгляде любопытство.

— Да, — киваю, — считайте меня вундеркиндом.

Люди всегда чувствуют уверенность, а я говорю и действую уверенно. Семнадцатилетний пацан не будет себя так вести с женщиной вдвое старше, но мы тут не в ролевые игры играем, правильно? Даже если она чувствует неладное, а у таких людей инстинкты развиты отлично, какие выводы она может сделать?

"Молодой, да ранний", как говорили в старину? Не самая худшая репутация.

— Азартен ты, Парамоша! — Людмила Прокофьевна, вдруг улыбается, словно что-то для себя решила, и открывает ящик стола.

— Надеюсь, меня это не погубит, —отвечаю ей в тон.

— Ещё и начитанный, — заведующая выкладывает на стол синюю купюру. — Деньги вернёшь через неделю. Никаких процентов с тебя не возьму, но если не приедешь вовремя, часов своих больше не увидишь.

— По рукам, — говорю.

— Когда принесёшь долг, — уточняет она, — прихвати с собой фотографии. Охота поглядеть, ради чего ты так рискуешь.

— Спасибо, — киваю, — до встречи через неделю.

— Давай-давай, — хмыкает она вслед. — Митричу привет передавай.

Рыжеволосая Настя удивлённо смотрит на купюру. Она точно видела, что совсем недавно я пересчитывал деньги, и её у меня не было. Кусая губы от любопытства, продавщица записывает срок гарантии в инструкцию к экспонометру.

С покупкой приходится ужаться. Мне хватает всего на пять упаковок плёнки и пять кассет. И рукав, разумеется. Буду беречь кадры. Это в прошлой жизни можно было выдать по несколько десятков дублей, ради одного снимка. Теперь нужно семь раз отмерить, и один раз сфотографировать.

Отдаю всю имеющуюся наличность. Как говорится, иду ва-банк.

— А кем вы приходитесь Людмиле Прокофьевне? — продавщица не выдерживает и задаёт мучивший её вопрос.

— Я сын её подруги.

Выдаю мем из будущего и оставляю девушку в глубокой задумчивости.

— Ну, чё ты там?! — Женька томится от неизвестности перед закрытыми дверями.

Показываю ему бумажный свёрток, перевязанный шпагатной верёвкой. Таким милым способом мне упаковали покупки.

— Продали?!

— Угу, Натаха со склада вернулась.

— Гонишь!

— Женёк, потом всё расскажу. Погнали на рынок!

Успеваем в последний момент. Лихой водила на своём грузовике выворачивает на улицу, когда мы буквально кидаемся ему под колёса.

Нам он не слишком рад, видимо, планы поменялись. Но напрямую не отказывает.

— Я в Снегирёвку, — высовывается он из окна, — поедете?

Девица рядом с ним хихикает. Догадываюсь, что в Снегирёвке он задержится.

— У поворота остановите? — выполняет свои штурманские обязанности Женька.

— Залезайте!

Ящики из кузова исчезают, вместо них появляется клетка с курами и несколько мешков. Интересно, у водителя с торговкой семейный подряд, или хозяйственно-сексуальный бартер? Склоняюсь ко второму варианту. Уж больно загадочный у обоих вид.

По дороге распаковываю коробочки с плёнкой и заправляю их в кассеты. С первой приходится повозиться, зато на остальных руки постепенно привыкают, и дело идёт быстрее.

Вспоминаю вечный страх своего детства. Неправильно установить счётчик кадров и выдернуть хвостик из кассеты. Однажды я так засветил целую плёнку, по неопытности и бестолковству. Даже не помню, что на ней было, зато живо воспоминание, как сильно расстроился.

Женька видит мою сосредоточенную физиономию и не мешает. Зато, когда мы вылезаем из кузова, и грузовик скрывается в пыли просёлка, мой приятель наседает на меня с новой силой.

Поразмыслив, я рассказываю ему о своей сделке со смешливой заведующей. Те обрывки информации, которые остались в моей памяти, подсказывают, что Женька пойдёт в коммерцию и многого добьётся. На ровном месте такие способности не появляются. Значит, задатки есть уже сейчас.

— А если она тебя надурит? — спрашивает он.

— Как? — удивляюсь.

— Приедешь к ней, а часы уже уплыли. Ни договора, ни расписки… Ну ты лопух! — заключает он.

В Женькиных словах есть резон, но он мыслит с точки зрения торговца. Я же видел заведующую лично и составил собственное мнение.

Хороший фотограф — всегда психолог. Мы умеем наблюдать, подмечать детали, жесты, мимику. Для хорошего кадра надо разглядеть характер, а потом показать его окружающим. Иногда такая съёмка интимнее, чем любое "ню". Она обнажает душу.

Я азартен? Ха! Это Людмила Прокофьевна со своими амбициями заскучала в кресле заведующей районным универмагом. Она вписалась в откровенную авантюру, потому что это не скучно. Это разбавляет череду производственных будней. Так что она точно не разменяет сиюминутную выгоду на то, чтобы предать собственное любопытство.

— Деньги где возьмёшь? — спрашивает Женька.

— Есть одна идея, — говорю, — продумаю и с тобой поделюсь.

— Если что, — вдруг предлагает он, — у меня три червонца отложено. Я на мопед коплю. Забирай.

Понимаю в эту минуту, что у меня, в моём гламурном и успешном будущем не было таких друзей, готовых без разговоров отдать всё, что имеют, чтобы меня выручить. А у Альберта, есть.

— Женёк, да я справлюсь!

— Просто имей в виду!

* * *

Лидка сразу напускается на меня, хотя я опаздываю всего на десять минут.

— Сколько тебя ждать можно!

Понятно, что от любопытства каждая минута кажется ей часом. Критически оглядываю её. Ради съёмки она надела лучшее платье. Темно-синее, почти чёрное с красной каймой поверху и красным поясом. Уложила непослушные волосы в причёску. И, конечно, накрасилась.

— Так. О чём мы с тобой вчера говорили? — хмурюсь.

— Я же чуть-чуть! — Лида складывает лапки на груди и делает щенячьи глаза.

— Иди умывайся.

— Ты что, Степанида?! — моя модель готова к бунту.

— Давай договоримся "на берегу", — объясняю, — мы оба хотим, чтобы на фото ты была лучше всех. Я знаю, как это сделать. Эти тени на чёрно-белой фотографии прибавят тебе лет десять. Оно тебе надо?

Задумалась. Мотает головой.

— Если каждую мелочь мы будем разжёвывать, то потратим на это весь день, согласна?

— Ну, согласна.

— Тогда умывайся и приступим.

Лида идёт в ванную надув губы. Не привыкла, чтобы ей командовали.

В доме Лиходеевых собственный санузел. Не то, что у нас, с летним умывальником и удобствами на улице.

Лидкин дом обставлен богато. На стене большой ковёр, в серванте хрусталь. На потолке люстра со стеклянными висюльками. Если Алик и бывал тут раньше, то я этого не помню.

Лида возвращается упрямой, но посвежевшей.

— Подкрась брови, ресницы и губы, —привычно распоряжаюсь. — ты обещала одежду подготовить.

— А это платье не подходит?

— Нет.

— Почему?

— Лида! Мне сначала всё повторить?

— Ладно...

Машинально разворачиваю стул и сажусь на него верхом, положив локти на спинку. Для меня начинается работа, любимая и привычная, в которой я не терплю возражений.

Робкого десятиклассника Алика здесь больше нет. На его месте Дэн Ветров, придирчивый, требовательный и упрямый. Лида чувствует эту перемену, но не понимает причины, так что не знает, как себя вести.

— Показывай.

— Вот, этот сарафан… — она поднимает вместе с вешалкой.

— Надевай.

— Прямо здесь?!

— Я не смотрю, — демонстративно опускаю глаза в пол.

— Готово, — кружится передо мной, изображая манекенщицу.

"Брюки превращаются… превращаются..."

— Не подходит. Дальше.

Лида психует, стягивая сарафан через голову. Из одежды на ней только белые хлопковые трусики, широкие как мини-шорты. Стринги в СССР ещё не завезли. Лифа на ней нет. Упругие девичьи груди подпрыгивают. Вижу, что соски у Лиды сжались и заострились. Бесится, провоцирует, и от этого ещё и кайфует.

Хрен тебе! Ты для меня сейчас не девушка, а арт-объект.

— Лида, голую комсомолку на фотографии жюри не пропустит!

— Вот ты гад! — она задыхается от возмущения, но снимает с вешалки следующее платье.

— Это хорошо, отложи.

Я хочу снять жанровую фотосессию. Это направление балансирует на тонкой грани, между репортажем и постановкой. Человек на жанровом фото выглядит так, словно его застали врасплох. При этом свет, композиция, поза самого героя максимально работают на это впечатление.

Как на картинах, в них нет ничего случайного. Это кусочек жизни, законченный и совершенный в своей эмоции. Тот неуловимый момент, когда заканчивается лицедейство, и начинается волшебство.

Самим по себе жанровым фото уже никого не удивить. Но я хочу сделать чуть больше. Главное, чтобы не подвела техника… и, конечно, Лида.

Мы отбираем пару платьев, сарафан, косынку и легкомысленный халатик, в котором Лида была вчера.

— Купальник мерить? — подкалывает она.

— Нет, просто отложи, —говорю, — я и так вижу, что он тебе подойдёт.

Вижу, как округляются её глаза.

Пока возимся, солнце клонится к горизонту. Тени становятся длиннее и мягче. Приближается "золотой час" для уличной съёмки.

Свет в это время становится золотистым и объёмным, словно его можно потрогать руками.

— Где ты домашку делаешь?

— Пффф… — презрительно фыркает она, — это было в последний раз сто лет назад.

— А ДЕЛАЛА? — да, я терпелив.

Она проходит в соседнюю комнату.

— Вот за этим столом.

Тяжёлый и мощный стол стоит в углу, прижатый к стене. Снимать в тёмном и тесном помещении я не собираюсь.

— Помоги мне его к окну пододвинуть.

— Я тебе что, грузчица?!

— Лида, да на тебе пахать можно!

— Убила бы! Но ты мне пока нужен!

На столе оставляю пару книг, тетрадный лист, ластик… Выхожу на улицу. Окно слишком высоко. А если с лавочки… Ракурс хреновый…

— Лида, у вас стремянка есть?!

— За домом, возле сарая!

Забираюсь по ступенькам. Мы на одном уровне. Идеально. Солнце мягко освещает сидящую у окна Лиду. Я в трёх метрах перед ней, с точки зрения будущей фотографии, завис в воздухе. На самом деле, сижу на ступеньках лестницы.

Стандартный пятидесятимиллиметровый объектив ФЭДа даёт картинку в точности такую, как и человеческий глаз. Но, после безумных смартфоновских линз и широкофокусников кажется, что он безбожно приближает.

Моя подготовка напоминает прицеливание артиллерийского орудия. Сначала я смотрю в ФЭДовский дальномер, и, совместив там картинки, определяю точное, а не на глазок, расстояние до Лиды. Теперь проделываю то же самое с экспонометром. Навожу на цель, предлагаю значение диафрагмы. Фиксирую выдержку…

Трубка пятнадцать, прицел сто-двадцать, бац-бац! И мимо!

Стардартной "5,6" на ФЭД не обнаруживаю. Ставлю максимально близкую шестёрку. Фокусное расстояние около полуметра, так что в резкости будет содержимое стола и сама Лида. Комнатный полумрак сольётся в мягкий фон. Пробую.

— Лида, пиши!

— Что писать?!

— Диктую: "Мороз и солнце… день чудесный… ещё ты дремлешь..." Что у тебя за лицо? Ты что лимон съела?

— Ненавижу писать под диктовку!

— Ладно… Пиши… переехав в Белоколодецк я хочу себе… отдельную квартиру… норковую шубу… золотые часы… продолжай сама!

На лице у Лиды появляется мечтательная улыбка. Она старательно выводит ручкой свои хотелки. ЩЁЛК! Затвор ФЭДа даже щёлкает сыто и основательно. Лида замирает, задумывается. ЩЁЛК! Непослушная прядь падает на глаза… Лида дует на неё… потом, подняв руку, отводит в сторону…ЩЁЛК!

Чуть сместиться… замерить расстояние… открыть чуть шире диафрагму… замерить экспозицию... ЩЁЛК!

Вас бы сюда, мажоры из будущего. Поймали резкость "по глазам", фотик выдал пять дублей с разной экспозицией на автомате. Хотя о чём это я? Я и есть "мажор из будущего".

— "… хочу поехать в Ялту… хочу автомобиль Волга… хочу..."

Набираю дубли с разными экспо-парами и фокусным расстоянием. Завтра отпечатаю "контрольку" и посмотрю, что получается. Две кассеты решаю придержать на случай пересъёмок.

— Стоп, снято! Переодевайся в халат, повязывай косынку и пойдём к вам в огород!

— А стол?

— Стол на место поставим, когда солнце уйдёт.

— Алик, только не забудь! Меня мама убьёт!

Я фотографирую Лиду на грядке томатов, где она заботливо подвязывает помидорные плети. Солнце пробивается сквозь её пряди и золотит край косынки.

Лида плетёт венок из васильков и ромашек, а затем, надев его на голову сидит под раскидистым дубом и читает томик Островского.

Лида раскачивается на качелях, в её глазах счастье и чувство полёта.

— Как же я устала, — говорит мне она.

Воздух тёплый, словно парное молоко. Мы не заметили, как стемнело. Просто в один прекрасный момент снимать уже было нельзя. Мы идём к её дому с чувством людей, хорошо сделавших свою работу. У меня на плечах болтается рюкзак с оборудованием.

Девушку слегка покачивает, словно пьяную. Обнимаю её за талию, и она тут же охотно прижимается ко мне.

— Покажешь фото? —просит Лида. — Когда они будут готовы?

— Ты что, думаешь это всё?

— О нет! — она театрально заламывает руки, — чего ещё ты от меня хочешь, тиран и деспот?!

— А купальник? — спрашиваю, — ты про него забыла?

— Я думала, ты шутишь.

Мы уже возле сирени. Знакомый соловей голосит, словно радуется нашему приходу.

— Не шучу.

— А когда?

— Завтра. В пять утра.

— Ты ненормальный, — говорит Лида, —и как же я пропустила тот факт, что ты ненормальный? Зачем я с тобой связалась?

— Ты же меня любишь, — напоминаю.

— Ах да, точно, — она, кажется, готова соглашаться сейчас с чем угодно.

— Ты будешь готова завтра к пяти утра?

— Буду, — кивает Лида обречённо.

Чего не сделаешь, чтобы стать самой красивой комсомолкой в стране.