Глава 15

Что может быть хуже будильника в 6.30 утра? Только будильник на половину пятого! В прежней жизни я в это время спать не всегда ложился, а теперь вставать надо!

Чтобы не будить родительницу, я второй день подряд ночую в бывшей летней кухне, и постепенно вхожу во вкус. Помещение куда больше подходит для жизни молодого парня, чем крохотная комнатушка с мамой за стеной. Особенно если я к себе девушку приведу.

Оглядываю облупившиеся стены. Пока сюда можно привести кого-то только в полной темноте, или завязав глаза. Но лиха беда начала.

Выхожу к уличной колонке, брызгаю в лицо ледяной водой и только после этого просыпаюсь. Рано даже для Берёзова. Солнце ещё не встало, и край прямой и длинной Прогонной улицы скрывается в молочном тумане.

Прохладно. Надеваю поверх футболки серый "хемингуэевский свитер-лапшу и приобретаю творчески-богемный вид. Хоть каждый день так ходи. Жаль, что жарковато для начала июня. Надо озаботиться своим внешним видом. Встречают, как ни крути, "по одёжке". На все нужны деньги, а пока мой бюджет — минус пятьдесят рублей.

Лидка ждёт меня на улице у куста сирени. На ней модный зелёный свитер с высоким горлом и джинсы со странными опознавательными знаками в виде слонов. Индийские, наверное. Советский союз упорно не желает осваивать технологию производства джинсов, считая это, очевидно, идеологическим поражением. Но хотя бы для союзников по соцлагерю это право оставляют.

Многое в этом периоде для меня загадочно. Фанта, и даже пепси считаются напитками, достойным советского человека, а вот кока-кола, чуть ли не империалистической диверсией. Жаль, что не экономист я, ни разу, и постигнуть это своим гуманитарным мозгом неспособен. Вижу только, что Союз отчаянно проигрывает идеологическую войну загнивающему западу. Не с Горби это всё началось, ох не с Горби...

А буржуйские штаны хороши. Особенно когда обтягивают ладную попу комсомолки Лидки. Даже к клёшам мой взгляд уже привык.

Бывает так, войдёт в моду какая-нибудь непонятная хрень вроде штанов-бананов или мешковатых свитеров оверсайз, и ты думаешь "боже, как это развидеть?!". А проходит время, и ничего. Девушки даже в них не становятся уродинами. Просто такую нелепую штуку ещё сильнее хочется с них снять.

— Купальник взяла?

— Ветров, ты садист, — Лида смотрит на меня, как нахохлившийся воробей. — Неужели ты заставишь раздеваться меня в таком холоде?

— Вот ещё, — говорю, — сама разденешься.

Лидка смотрит на меня и вдруг краснеет. Неужели я умудрился засмущать эту оторву? Вряд ли. Скорее она не ожидает таких слов от скромника Альберта.

Никакого "разоблачения" я при этом не опасаюсь. Если, конечно, не начну писать письма Брежневу или требовать лавандовый раф на кокосовом молоке.

Мы обычно переоцениваем внимание других людей к собственной персоне. Людям друг на друга чаще всего абсолютно наплевать. Максимум, что они в этом случае скажут: "я от тебя такого не ожидала" или "ты изменился в худшую сторону". Простите, ребята. Привыкайте к новому Алику Ветрову.

— Нафига ты её привёл?!

— А он что здесь делает?!

Оба возгласа раздаются одновременно. Лидка и Женька — друг другу совершенно не рады. Я им устроил маленький сюрприз. Когда посвящал вчера обоих в свои планы, не упомянул друг про друга.

А чего они хотели? Лидка бы точно не согласилась. Она до этого момента чересчур интимно подходила к идее фотосъёмки в купальнике. Словно это такое свидание, только с фотоаппаратом.

Женька не одобрял Лидку в принципе, считая, что она "крутит мне мозг". Пришлось бы долго убеждать, а мне лень. Зато теперь на месте можно убедить двоих сразу.

— Лида, он что на речке тебя никогда не видел? — говорю, — или тебе есть, чего там стесняться?!

— Нечего мне стесняться! — тут же закусывается Лида, — просто не хочу, чтобы он на меня пялился.

— Нужна ты, на тебя пялиться, —не остаётся в долгу Женька, — лучше я на жаб с гадюками смотреть буду. От них вреда меньше. Лучше б ты, Алик редакторшу свою позвал! От неё и шума меньше, и толку больше.

— Свою редакторшу?! — от вопля Лиды затихают все окрестные лягушки.

Я готов убить Женьку, опасаясь, что девушка сейчас психанёт и уйдёт. Но я недооценил Лидку. Она рывком снимает с себя свитер, а потом расстёгивает джинсы и "шагает" из них.

— Да эта ваша редакторша, по сравнению со мной — корова жирная, — заявляет она.

И тут я склонен согласиться. Если Подосинкина — милая домашняя няша, то Лидка похожа на дикую кошку, прекрасную в своём бешенстве. Грива тёмных волос растрепалась, глаза сверкают…

Хлюп… Женька издаёт горлом звук, который красноречивее всяких слов.

— Слюни подбери, — говорю ему. — Полезли в лодку.

Купальник на Лиде далёк от "мини-бикини" в три верёвочки, популярных в двадцать первом веке. Он слитный, довольно целомудренный и похож на купальные костюмы, в которых выступают пловчихи на соревнованиях.

Но я тут не эротику снимать собираюсь. За такое меня в райкоме по голове не погладят. Зато он идеально подчёркивает Лидкину фигуру, а простой геометрический рисунок только усиливает эффект.

Мы с Женькой садимся в лодку. Он с шестом на носу, а я с фотоаппаратом устраиваюсь на корме. Мы отчаливаем от старой деревянной мостушки.

— Жень, давай медленно… по сантиметру…

— Стараюсь…

— Не надо стараться… надо сделать.

Над водой поднимается туман. Он настолько плотный, что вдали выглядит как парное молоко. Вблизи это просто неосязаемая дымка, в которой запутывается свет восходящего солнце. От этого поверхность воды подсвечена лёгким румянцем, словно в смущении.

Смок он зе вотер…

На меня раннее утро всегда действует удивительным образом. Всё вокруг кажется настолько чистым, свежим и невинным, будто всемогущий Господь каждый раз после долгой ночи создаёт заново и эту реку, и этот туман, и камыши и даже Лидку в купальнике.

— Холодно-то как, ёкарный бабай, — говорит невинное творение, — Ветров, на что ты меня толкаешь...

— Смелее, — говорю, — до всесоюзной славы тебе остался один шаг.

Лодка отходит дальше, ещё немного… Стоп.

— Давай!

Лида замирает на самом краю мостка. Взгляд становится серьёзным и решительным. Она делает глубокий вдох и приподнимается на носочки.

У меня захватывает дух. Понимаю вдруг, насколько она красива. Такую красоту невозможно накачать в спортзале или сделать скальпелем хирурга. Она красива как молодое и сильное хищное животное, которое сама природа создала на беду её будущим жертвам. ЩЕЛК!

Лида отталкивается от мостка и прыгает в реку. В последний момент успеваю нажать на затвор ещё раз. Она с плеском входит в воду и выныривает уже около лодки.

Вытаскиваем её на борт. Я оборачиваю Лиду большим махровым полотенцем. Она дрожит, но, мне кажется, больше притворяется.

— Согрей меня, — говорит она.

Обнимаю её поверх полотенца. Она тянет свои губы ко мне.

— Я всё вижу! — бурчит Женька.

— Нельзя, — говорю в непонятном упрямстве. — Примета плохая.

— Какая? — удивляется Лида.

— Нельзя целоваться с моделью, иначе фото не получится, — на ходу выдумываю я.

Не подпускать к себе Лидку, становится для меня делом принципа. По правилу, которое сформулировал ещё бабник Пушкин, она при этом становится покладистей и сговорчивей.

На берегу предусмотрительный Женька поит Лиду горячим чаем из термоса. Потом мы оба старательно "не смотрим", пока она переодевается в кустах в сухое. В Берёзов мы возвращаемся если не друзьями, то, по меньшей мере соучастниками которых объединяет совместное, удачно сделанное дело.

* * *

А ещё через час я стою на перроне станции "Берёзов" с рюкзаком за плечами и жду электричку до Белоколодецка. Женьку в этот раз я с собой не беру, потому что планирую заняться делом не совсем законным.

Мне надо отдать долг и купить фотоувеличитель. Тот "УПА", который я видел в Кадышеве, оставляю на последний случай. Слышал я про такие приборы. Результат оставляет желать лучшего. Хотя, конечно, не с моими финансами привередничать.

Билет обходится мне в тридцать две копейки. В карманах остаётся меньше рубля. Если моя идея не выгорит — я банкрот.

Несмотря на ранний час, народу на перроне много. Тут и рыбаки с бамбуковыми удилищами, и бабки с корзинами и командировочные с портфелями и масса других личностей, чьи цели и задачи уже не так очевидны.

Электричка подходит к перрону. Двери ещё не открыты, а я вижу, что в вагоне народу как шпрот в банке. Меня это обстоятельство немного тревожит. Других способов добраться до областного центра нет. Разве что самолётом, но вряд ли без товарища Молчанова на аэродроме мне будут рады.

Но всё проходит нормально. Толпа подхватывает меня и заносит внутрь вагона мягко и решительно, как океанская волна. Работаю локтями, чтобы отвоевать себе немного жизненного пространства, и получаю возможность дышать.

— Робяты, аккуратней! Яйца не поколите!

— У тебя что, бабуль, яйца в корзинке?

— Нет, — говорю вместо бабки, — гвозди.

Вагон грохает хохотом. Как легко шутить, когда большую часть анекдотов ещё не придумали.

Держаться при таком количестве народу, в принципе, не обязательно. Но я хватаюсь, на всякий случай, за поручень и вишу, вцепившись в него все четыре с половиной часа пути.

В Белоколодецке я жил в конце девяностых и начале двухтысячных. Город выглядит иначе, но многое пересекается. Например, автобусные маршруты. Конечно, сейчас их меньше, но сориентироваться всё равно несложно.

— Девушка, а двойка до "Просвещения" идёт?

Блондинка с прямыми волосами в стиле группы "Абба" и в джинсовом сарафане морщит нос. В её глазах я одновременно и "ботаник" и "колхозник". Два персонажа, одинаково вызывающие в глазах упакованной в "фирму" тёлочки жалость и презрение.

Она отрывисто кивает и отходит на несколько шагов в сторону, чтобы отбить у меня охоту продолжить разговор. Мир, действительно не меняется, несмотря на победившие социалистические идеи.

"Просвещение" — это самый большой книжный в Белоколодецке. Хожу вдоль полок. "Малая земля" за авторством Леонида Ильича Брежнева занимает целый отдел. Книга лежит как минимум в двух сотнях экземплярах.

Смотрю дальше. "Мелиорация дерново-подзолистых почв", "Текущий ремонт экскаватора", "Растения бассейна Амударьи". Книг много, но все они, мягко говоря, специфические.

Подхожу к молодой, но строгой продавщице.

Она смотрит на меня как на умалишённого. Потом лицо немного разглаживается.

— У вас талоны?

— Простите?

— За макулатуру талоны, — объясняет она, — за сорок килограммов, Дюма. За шестьдесят — Конан Дойл. За восемьдесят бывают Стругацкие, но их очень давно не привозили.

— А что из Дюма? — уточняю.

— Что привезут, то и бывает, — говорит, как ребёнку, — В прошлый раз "Графиню де Монсоро" давали. А до этого "Графа Монте-Кристо". Но сейчас всё равно нет ничего. Попробуйте через неделю зайти.

— Мне нельзя через неделю, — говорю, — я маме на юбилей ищу. Она у меня исторические романы любит.

— Вот поглядите, — она выкладывает передо мной книжицу, которая ещё пахнет свежей типографской краской. — "Председатель", называется. Героический труд советских крестьян. Издано редколлегией журнала "Нивушки". Тоже исторический роман.

— Спасибо, — вежливо отказываюсь. — Она маме по цвету обложки не подойдёт. Та старается только красные покупать. Чтобы на полке гармония была.

— Есть вариант, — продавщица высокомерно задирает нос, — дойдите до букинистического. Но вряд ли вы там, что-нибудь купите. Цены, знаете ли, кусаются.

Это она меня сейчас так вежливо нищбродом назвала. Возвращаю ей улыбку с процентами и спрашиваю дорогу. Оказывается, в двух кварталах.

Здесь интереснее. Стоят на полках сочинения русских классиков. Среди них, как куски мяса в супе мелькают тома Сименона, Агаты Кристи и Конан Дойла. Ценник радует. "Собака Баскервилей" стоит 20 рублей.

Причём, книги изрядно потрёпанные. Можно сказать, на ладан дышат.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, молодой человек. — пожилой продавец блестит стёклами очков. —Купить хотите что-нибудь?

— Нет, — говорю, — продать.

Достаю из рюкзака "Записки о Шерлоке Холмсе". Продавец осматривает книгу со всех сторон, едва ли не обнюхивает её. Изучает качество бумаги. Проверяет прочность обложки. Я стою спокойно, у книги состояние новой.

Да, я решаю обратить в деньги единственный капитал, который есть у Алика. Его небольшую библиотеку. Учитывая дефицит на книги в Советском Союзе, я прекрасно понимаю, что собиралась она годами, а, может, отдельные образцы достались по наследству.

Но сейчас деньги для меня важнее. Можно было бы попробовать обратить в наличность магнитофон "Весна", но его могли взять только на комиссию. А книги были активом высокой ликвидности. Другими словами, давали прибыль сразу.

— Два рубля семьдесят пять копеек, — заявляет мне продавец.

— Что?! — не верю своим ушам. — Единственный Конан Дойл у вас двадцать рублей стоит!

— Книга редкая, старого издания, — весомо сообщает продавец, — в соответствии с этим устанавливается цена. А ваша практически новая. Скажите спасибо, что я на фабричную цену ещё рубль добавил.

— Что-то я не вижу здесь большого количества "практически новых" книг, — спрашиваю его.

— Их быстро разбирают, — говорит он мне очевидное.

— А если цену выше поставить? — удивляюсь я, — их же всё равно обязательно купят.

— Молодой человек, — сердится продавец, — моя оценка основана на объективных показателях. У меня стаж работы больше, чем вы на свете прожили! Вы мне что, спекуляцию предлагаете?!

Его очки сверкают праведным гневом, но мне ситуация ясна как божий день. Букинист выкупает книгу у провинциального лоха и ставит её на баланс. А потом продаёт её или сам себе, или знакомым. Основная часть стоимости при этом идёт из рук в руки.

— Простите, —говорю, — я же первый раз. Что-то мне расхотелось с этой книгой расставаться. Дорога мне, как память. А память точно не стоит два рубля и семьдесят пять копеек.

— Могу ещё пятьдесят копеек добавить, — ворчит букинист, — но это последнее предложение.

— Пойду я, — кидаю книгу в рюкзак.

— Четыре рубля ровно! — кричит он вслед.

Молча захлопываю дверь. Никуда он от меня не денется. Но я, перед тем как сдаться на его уговоры, попробую ещё один способ. Правда, уже совсем незаконный.

Книжные развалы заполонят город в девяностые. Тогда растущие как грибы издательства начнут штамповать детективы и фантастику на бумаге, недалеко ушедшей от папиросной. Книги в ярких суперобложках будут лежать прямо на асфальте, а изголодавшееся по чтиву население станет скупать их десятками.

Надеясь, что "свято место пусто не бывает" я езжу по старым адресам. Удача улыбается мне на третьей "точке". Около большого продуктового магазина стоят загадочные личности, а на парапете выставлены заветные томики. Чуть в стороне от них стоят два лохматых субъекта в кожаных штанах и коротких джинсовых куртках с огромным количеством приколотых значков. Возле них, вроде как сами по себе лежат несколько виниловых дисков и компакт-кассет.

Умиляясь, читаю названия: "Абба", "Бони-М", вездесущие "Битлз" и даже "ансамбль "Урия Хип".

— Почём кассеты? — спрашиваю.

— Червонец, — не глядя на меня, говорит лохматый.

— А записать можно?

— Что?

— Сборник.

Он переводит взгляд на меня.

— Четвертной.

— Дорого.

—Дешевле "Сябры" в ЦУМе, — презрительно сплёвывает он.

— А если на бумажке напишу названия, сможете сделать сборник?

Лохматый глядит уже более заинтересованно.

— Если есть записи, то делаю, — говорит. — А капуста у тебя есть, колхозник?

— Настригу и приеду, — отвечаю.

Он с сомнением оглядывает мой "прикид" и снова теряет интерес. Я подхожу к "книголюбам". Хожу и не спеша приценяюсь. Цены, ожидаемо, раза в четыре выше, чем предложил мне букинист.

Наконец, выбираю одного. Называя мне цены на книги, он забавно смущается, словно предлагает родную сестру для утех подгулявшим ландскнехтам. Очевидно, торгует недавно.

— Как вы думаете, — наивно спрашиваю, — сколько может стоить вот эта книга?

Вытаскиваю из рюкзака краешек обложки "Записок о Шерлоке Холмсе". "Книголюб" волнуется.

— А, ч-ч-что у вас есть ещё? — он смотрит на увесистый рюкзак.

— Может, лучше не здесь? —отвечаю в лучших шпионских традициях.

— Вы правы...

Мы направляемся через дорогу к заведению, которая называется "рюмочная". Да, прямо так на вывеске и написано. Я "банкую" и на последние деньги покупаю "книжнику" сто граммов водки и бутерброд с селёдкой. Себе беру совершенно безвкусный чай.

Он заглатывает алкоголь, ослабляет узел галстука, и мы начинаем торговаться.

Друзья, автор в этой главе совершает заведомый исторический ляп. Фирма "Мелодия" выпустит пластинку "ансамбля Урия Хип" только в 1980 году. Но уж больно мне нравится, как звучит это название!