Глава 20

Во время бега можно думать о чем угодно. Это выгодно отличает его от многих других видов спорта. Попробуй отвлекись на боксе. "Мне надо обдумать пару идей… пойду ка я побоксирую". Любой соревновательный спорт концентрирует до предела.

А здесь наоборот. Можно отправить свою мысль в полёт, и с любопытством наблюдать, куда она направится и где приземлится. Сегодня мои мысли упрямо вьются вокруг Подосинкиной.

Не знаю, что виновато в этом больше: мой маршрут, или то, что няша-редактор вчера меня изрядно удивила.

Сегодня, на свежую голову, у меня появляется версия странного поведения комсомолки и спортсменки. А вчера я только похлопал глазами ей вслед, пробормотал что-то вроде "дура-баба", и пошел спать.

В ревность со стороны Подосинкиной я не верю. Я ей не ровня. Марина — девушка столичная, с претензиями и амбициями. Влюбляться в простого выпускника, даже спасшего её от партийного порицания и пьяного хулигана, она не будет. А ревность, как ни крути, предполагает некие чувства.

Романтичной натуре редакторши польстило моё "рыцарское" поведение. Может, уже представила себе, как я буду томиться от восторга по отношению к ней, а она небрежно и с лёгкой досадой отвергать мои ухаживания. Еще и вздыхать сочувственно "бедный мальчик, как жаль, что он так молод".

Не исключено, что роль "пажа при королеве" настолько понравилась няше, что она сама предложила мою кандидатуру в качестве редакционного фотографа.

Фото с другой девушкой, тем более красивой, стали для редакторши холодным душем. Словно её с пьедестала сбросили, да ещё и похихикали. А то, что всё это происходило исключительно в её белокурой голове не имеет никакого значения.

На лужайке возле дома Подосинкиной не оказывается. Мне наплевать, а вот Николай расстраивается. Он третий день топает своими ножищами рядом со мной, хотя до сих пор мы не обменялись и словом.

— Небось на работе уже, — говорю в пространство, — дел сегодня привалило.

Николай молчит. Червячок любопытсва точит его. Мы бежим рядом в одном ритме, даже дышим в такт.

— С чего ты взял? — не выдерживает милиционер.

— Так работаю я с ней вместе, — дружелюбно улыбаюсь.

— Работаешь?! — удивляется Николай.

— Откуда, по твоему мы знакомы? — перехожу на "ты".

Это в форме он "при исполнении", а тут мы оба в кроссовках, а значит равны.

— Старовата она, чтобы быть моей одноклассницей, — ухмыляюсь.

Да, это мелкая месть, зато какая приятная.

— А кем работаешь? — спрашивает младший лейтенант.

— Стажёр, пока, — объясняю, — а так, фотограф. Хочешь, про тебя фоторепортаж сниму?

— Не надо, — смущается Николай. — Да и не о чем…

— Как это не о чем?! — говорю, — "Наш советский постовой, он ведь тот же часовой!"

Спохватываюсь, уже когда слова вылетели изо рта. Язык мой — враг мой! Но младлей Степанов подвоха не чует.

— Я же правда после армейки, и сразу сюда! — говорит, — хотел в уголовный розыск, как майор Томин из "Знатоков", но там академию надо заканчивать. А в постовые сразу взяли.

— А где служил? — уточняю.

— В ВДВ, — гордо говорит Николай.

— Кирпичи лбом ломал?! — восхищаюсь я.

Николай хмурит брови, но на лице у меня чистое мальчишеское восхищение.

— Лбом не ломал, — отвечает, — кулаком да. Об лоб бутылки бил.

— Ты не знаешь, где у нас в Берёзове побоксировать можно? — задаю вопрос, ради которого и затевал весь разговор.

— А ты умеешь? — милиционер оглядывает мою щуплую фигуру.

— Отец учил немного, — вру, конечно, но иначе свои навыки не могу объяснить никак. — Погиб он, на производстве.

— Приходи вечером к отделу, — говорит Николай. — Сообразим что-нибудь.

Просто киваю, а внутри ликую. Кажется, мой вопрос с физической подготовкой тоже решается. Если только берёзовский Ромео не решил свести со мной счеты таким причудливым способом. Заманить, а потом отлупастить. Поглядываю на его простодушную физиономию. На Маккиавелли он точно не тянет.

На этот раз расстаёмся мы вполне приятельски.

Обливаюсь дома водичкой из ведра, что в последнее время заменяет мне душ, и делаю себе отметку, что пора позаботиться хотя бы о летнем варианте этого элементарного удобства.

Моя родительница, как и большинство берёзовцев, по этому поводу не переживает и ходит два раза в неделю в общественную баню. А летом народ запросто купается на речке, причем в укромных местах и вовсе неглиже.

Завтракаю на скорую руку и бегу на своё новое место работы. А то Подосинкина еще чего-нибудь себе надумает, и начнет мне козни строить. Пора перевести наши отношения из плоскости романтических в исключительно рабочие.

Редакция газеты "Вперёд!" располагается в самом дальнем конце центральной улицы Ленина. Здание это в какой-то мере историческое. Именно здесь заседал совет крестьянских и солдатских депутатов под руководством тов. Хренова.

Некторые несознательные краеведы потом объявят, что большевиком товарищ Хренов не был, а был он махновцем, и занимался по большей части обобществлением имущества, в особенности продовольствия и крестьянских жен. За что его земляки и шлёпнули прямо во дворе того самого дома.

Сейчас же память о легендарном товарище бережно хранится. Пример тому, мемориальная табличка у входа в редакцию.

Внешний вид редакции не впечатляет. Это приземистый и длинный одноэтажный дом с маленькими окошками, выкрашеный голубой краской. До революции здесь, видимо, была какая-то заготовительная контора.

Зато стены толстые. Зимой будет тепло. а летом не жарко. Ныряю в дверь и попадаю в прохладу прихожей. Благодать!

По центру здания идёт длинный коридор, от которого расходятся двери кабинетов. Не смотря на ранний час, в глубине тарахтит пишущая машинка. Иду на звук.

— Доброе утро Марина Викторовна.

Подосинкина поднимает глаза. Во взгляде тщательно демонстрируемое равнодушие.

— Здравствуйте, Ветров. Вы по какому делу?

Спина напряжена. Подбородок поднят. Так и ждёт, что я начну отношения выяснять. Это для девочек, лучшее развлечение. Не дождётся. Нет у нас отношений, и выяснять нам нечего.

— Не терпится приступить, Марина Викторовна! — вытягиваюсь по стойке смирно, — партия сказала надо...

— Не ёрничайте, вам это не идёт, — кривит губку Марина.

— Я не ёрничаю, я полон энтузиазма, —начисто игнорирую её капризки, — мне нужно лабораторию посмотреть. А то после, вы меня в штат возмёте, задач нарежете… А снимать мне чем? Пальцем? А фотографии печатать?

— Похоже, вы и пальцем неплохо справляетесь, — фыркает Подосинкина, — модели довольны?

— Хотите попробовать, товарищ редактор? — отвечаю.

Блондинка краснеет. До неё только доходит двусмысленность этих слов.

— Я про фото!

— Я тоже.

Подосинкина резко встаёт, роняя на пол стопку листков бумаги. Наклоняется чтобы их поднять. Я делаю то же самое, и мы едва не сталкиваемся лбами. Редакторша отшатывается, словно её бьет электричеством.

— Пойдёмте, — она выпрямляется, — покажу лабораторию. Работы там непочатый край.

В коридоре она снимает один из ключей с дощечки, в которую вбиты гвоздики и шагает по коридору. На ней сегодня синее платье с пышной юбкой. Такую кажется называли солнце-клёш.

Все двери в редакции еще закрыты. Особого трудового рвения среди сотрудников я не замечаю. Подосинкина доходит до одной из дверей, поворачивает ключ и тянет ручку на себя.

Просторное помещение завалено хламом. Сломаные стулья, свернутые в рулоны плакаты, пишущая машинка с перекосившейся кареткой, кадушка с фикусом, который засох раньше чем Подосинкина появилась на свет…

— А из фото-оборудования что-нибудь есть? — уточняю.

— Ищите, — машет она рукой. — я не нашла.

— И куда это всё?

— Вытаскивайте на улицу, — говорит. — Как закончите, я трактор вызову. Увезут.

Она разворачивается на каблучках и уходит в свой кабинет. Помощи мне ждать не приходится. На Подосинкину, которую я пару дней назад угощал мороженым, эта фифа не похожа совершенно.

На обычного, среднестатистического мужчину такие перепады оказывают шоковое воздействие. Он начинает копаться в себе, ищет, в чем неправ. Потом извиняется. Всё ради того, чтобы вернуть ту милую кошечку, что мурлыкала для него вчера.

Прав поэт: "для женщины прошлого нет". Она меняет настроение так, как ей удобно в данный момент. И не в домёк ей, что после этого мужчина частенько меняет женщину.

Я замыкаю лабораторию на ключ и отправляюсь за Женькой. Вдвоём веселее, и хотя друг достался мне "по наследству" от прежнего Алика, я привыкаю к нему как к неотъемлимой части моей новой жизни. Наверно потому, что в прошлом у меня друзей не было. Были приятели, собутыльники, бизнес-партнеры. А вот чтобы "друг"…

Так, чтобы отдать последнюю рубашку, ввязаться в безнадёжную драку… Или с утра таскать тяжеленные пыльные столы и стулья, которые лично тебе на хрен не упали.

— И ты не пойдёшь в политех? — в третий раз переспрашивает Женька.

— Не-а.

—А теть Маша в курсе?

— Нет, пока.

— А Лидка?

Блин, неужели Алик делился с другом своими свадебными планами? Хотя, похоже, у этих двоих секретов не было.

— Ну а что, —говорю, — жениться-то я не отказываюсь. Будем с ней вместе на сессии в город кататься. Угу, на мопеде. Блин, Жендос!

Стол чуть не падает мне на ногу. Женька выпускает его из рук. Он ржет, держась за живот.

— Да она от тебя сама сбежит! — стонет он, — "вместе кататься...". Вот облооооом ей выйдет!

— Только не рассказывай никому, — говорю, — пусть сюрприз будет.

— Могила! — клянётся Женька.

Мимо нас на работу подтягиваются сотрудники. Проходит грузный мужик лет пятидесяти, с усами как у Пабло Эскобара и отвисшими бульдожьими щеками. За ним проскакивает невзрачный мужчинка непонятного возраста с жидкими волосами, зачёсанными на лысину.

Прыгающей, птичьей походкой появляется седой, как лунь старик в толстенных очках, из-за которых выглядывают живые мальчишеские глаза. Он останавливается возле нас и с любопытством интересуется.

— Ребята, а вы с какой целью это делаете?

— Лабораторию освобождаем, — говорю, — я работать в ней буду. Я ваш новый фотограф Альберт Ветров.

— Дождались! — на лице старика появляется улыбка, словно я святой Моисей, и сейчас накормлю его манной небесной, — радость, то какая! А уж Мариночка как обрадуется! Уколов! Алексей! Специальный корреспондент!

Он хватает мою руку и трясёт ей дергая вниз, словно проверяя, прочно ли она приделана к плечу.

— Альберт Ветров, — говорю, — а это мой друг, Евгений, помогает он мне. Алексей, а по отчеству вас как?

— Какое в моём возрасте отчество? — смеётся Уколов. — Ниночка, посмотри! У нас наконец-то будет фотограф!

Пышная дама в чересчур тесном для её фигуры летнем платье и с томным взглядом останавливается и вступает в беседу.

— Нинель, — представляется она, — поэтесса. Ну и так… пишу разное…

На лице Нинели отражается страдание, с каким ей приходится писать всю районно-газетную муть.

— Видали мы уже фотографов! — на шум на крыльце появляется "Эскобар". Последный у меня портсигар спёр. И десять рублей не вернул, которые до получки занимал.

— Вас как не послушать, Иван Петрович, вы всё о деньгах переживаете, — Нинель строит глазки сразу всем присутствующим мужчинам, включая безмолвного Женьку. — нет бы о вечном.

— Вечный портсигар был! — подхватывает "Эскобар", — дедов еще.

— А ты Нинель, я погляжу, бессеребряница, — вступает новая участница, приземистая тётка, которой больше подошло бы стоять в столовой на раздаче. — А как гонорар за сборник получила, хоть бы тортик принесла!

Из большой холщовой сумки у тётки торчит незаконченное вязание, и вкусно пахнет пирожками.

— Альберт Ветров, — представляюсь ей.

— Вижу, — вздыхает она. — худющий какой. Кожа, да кости!

— Бегите от неё, молодой человек, а то она вас закормит! — хихикает вертлявая девица в модных джинсах-клёш.

Из двери выглядывает Подосинкина. Видит происходящее и, конечно, сразу находит виноватого.

— Ветров! — выдаёт она, — что за балаган вы здесь устроили?!

Вспугнутые, но вовсе не обеспокоенные сотрудники редакции втягиваются внутрь помещения. Судя по тому, что время движется к полудню, трудовая дисциплина в редакции хромает.

Марина тащит всё на собственных плечах. Насмотрелся я в жизни на таких энтузиасток. Загонит себя. А загнаных лошадей, как известно, пристреливают.

Лишившись помех мы с Женькой быстро завершаем уборку. Сломаную машинку и плакат "Партия — наш рулевой" я сгружаю у Подосинкиной в кабинете, и успеваю сбежать под её возмущённые крики. Пускай сама с этим разбирается.

Закончив, я нахожу в редакции ведро и тряпку, и сам тщательно мою пол. Уже воспринимаю лабораторию, как своё пространство, а я люблю чистоту. Вдоль одной из стен устанавливаем три самых крепких стола. Еще я оставляю себе пару стульев, которые смогу починить в ближайшем будущем.

Всё, что невозможно наладить или что не несёт политического подтекста складируем на улице. Никакой фотоаппаратуры я в комнате не нахожу. Честно говоря, после вчерашних слов Подосинкиной особо и не надеюсь. Поэтому, сразу после уборки закрываю лабораторию, вешаю ключ на гвоздик и отправляюсь в райком.

* * *

Как завещал советский классик: "куй железо не отходя от кассы". Моя сегодняшняя жертва — товарищ Комаров. Вчера на встрече я совсем не зря "засветил" чеки на оборудование.

Приятно, конечно, иметь собственные вещи. Только зачем, если работать мне предстоит в газете? Не разрываться же между двумя фотолабораториями, служебной и домашней. Значит, потраченные средства можно вернуть.

"Ответственного товарища" еще нет на месте. Обедает, наверное. Сажусь на подоконник и любуюсь на двор райкома. К заднему крыльцу здания как раз подкатывает процессия. Белая "двадцать первая" Волга увита разноцветными лентами. На капоте, верхом на знаменитом олене усажен пупс, а к крыше примотаны золочёные кольца. Сзади притормаживают такие же нарядные "копейка" и 402-й Москвич.

Из Москвича, опережая всех выскакивает баянист.

"Виновата ли я… виновата ли я…" — весело рассыпается по округе. Из Волги вылезают "брачующиеся". Жених худой и лопоухий. Невеста почти в три раза больше его. С точки зрения местных парню повезло. Любят здесь крупных и пышных. Считается, что они добрые и работящие.

Подосинкина здесь на общем фоне выглядит "трепетной ланью". А Лидка… та вообще существо другой породы. И, уверен, что в Берёзове не задержится.

Новобрачные скрываются в здании. Эх, живые деньги мимо едут! Законная статья фотографического дохода. Ничего, перевернётся и на моей улице грузовик с невестами.

Товарищ Комаров с кислой миной и в отвратительного цвета костюме появляется из за угла. Видя меня, он притормаживает, словно надеется свернуть и смыться.

— Доброе утро! — радостно спешу к нему. — А я решил к вам заскочить, пока, значит дела не захлестнули…

— Что тебе? — бурчит он, вращая ключ в двери.

— Как что? — изумляюсь, — вчера же шел разговор про укрепление материально-технической базы редакции районной газеты. Я не только готов в этом деле помочь. Всё уже сделано! Надо только чеки по бухгалтерии провести.

— Задним числом? — кривится Комаров.

— Перед Сергеем Владмировичем МЫ, — выделяю это слово, — задним числом отчитались. Он вас даже похвалил, если не ошибаюсь.

— Что за чеки? — даёт он слабину.

— Фотоувеличитель и экспонометр, совершенно необходимые в работе вещи, — говорю. — Еще будет нужна сама фотокамера. Ну и так, по мелочи… кюветы… реактивы…

Ничего удивительного в моих действиях нет. Это в будущем районные областные и прочие печатные издания станут отдельными предприятиями, с весьма чахлыми бюджетами. А пока это гордый рупор районного комитета КПСС, и финансируется на средства партии.

Тем более нет никакой чуши с конкурсами и котировками, где побеждает не лучший вариант, а самый дешёвый. Зачем, если торговля везде советская, а цены на гирях отливают.

Комаров берёт из шкафа толстую папку с верёвочными тесёмками, копается в ней и извлекает отпечатанную на машинке бумагу.

— Как же так? — восклицает он. — Зачем что-то укреплять? На балансе районной газеты числится фотоувеличитель Нева, аппарат "Зоркий — 5", вспышка… кюветы… бачки… и так, по мелочи… — передразнивает он меня. — Либо Марина Викторовна всё это просмотрела, либо дело пахнет статьёй о хищении социалистической собственности.

Друзья! Рад сообщить, что у книги появился свой наградной чибик!

Он изображает главную редакторшу газеты "Вперёд!" Спортсменку, комсомолку и просто красавицу Марину Подосинкину.

Для тех, кто раньше не слышал этого слова, рассказываю. Чиби это мультяшное и очень милое изображение героя книги.

Все подробности в блоге: https://author.today/post/334145

Блог доступен ТОЛЬКО для друзей и подписчиков!