Глава 19

— Предложение, от которого я не смогу отказаться? — вырывается у меня.

Вижу, как округляются глаза у товарища Игнатова. Значит, правду говорили. Партийные работники действительно на закрытых показах смотрели и "Крёстного отца", и "Звёздные войны", и даже "Рэмбо".

Это простым смертным нельзя подвергаться искушению буржуйским кинематографом. Бойцы идеологического фронта должны знать врага в лицо. Интересно, а "Эммануэль" они глядели?

— Простите, Сергей Владимирович, — поправляюсь, — волнуюсь, вот и шучу неудачно. Уж больно обстановка непривычная.

Подосинкина фыркает, вроде как, даже презрительно. Ведёт себя она, на удивление, недружелюбно. Странно, что я успел ей сделать? Последняя наша встреча была вполне тёплой.

— Я понимаю, Альберт, — мягко говорит Молчанов, — ничего страшного. У тебя экзамены. Ты на нервах...

Как раз про такие ситуации говорят: "мягко стелет, да жёстко спать". Большие начальники с людьми моего нынешнего уровня обычно такие церемонии не разводят. Значит, надо слушать с удвоенным вниманием.

— Так и есть, — киваю и снова молчу.

— Я знаю, что ты планируешь поступать в политехнический институт и учиться на инженера, — продолжает первый секретарь, — цель достойная комсомольца. Тем более будущего "Золотого медалиста".

Не всё вы про меня знаете, товарищ Молчанов. Судя по сегодняшнему экзамену, медаль мне не светит. Но эти карты стоит держать закрытыми.

— Мечтаю стать изобретателем, — блефую, — двигать вперёд советскую науку и технику.

Молчанов поджимает губы. Разговор идёт в неудобном для него направлении. Получается, что он хочет лишить комсомольца его чистой и искренней мечты.

Тему перехватывает Игнатов. Его длинное печальное лицо словно сошло с карикатуры, высмеивающей учёных зануд. Игнатов достаёт мои фотографии и раскладывает их на столе, как пасьянс. Весёлая Лида, задумчивая Лида, мечтательная Лида. Фото в купальнике среди них нет.

— Расскажи мне об этих фотографиях, — говорит он голосом психиатра, — почему ты выбрал эту тему? И почему у тебя несколько фото одной и той же девушки?

— Цикл называется "Комсомолка", — рассказываю я. — Мне кажется, главное в фотографии не вычурная композиция и не эстетствующее кривляние, — при этих словах инструктор обкома изумлённо крякает, но я, не обращая внимания, продолжаю. — Цель фотографа передать подлинную красоту жизни советского человека. Жизнь не ограничивается одним эпизодом, каким бы он ни был оригинальным. Наша героиня трудолюбива и начитана. Она любит природу, мечтает, занимается спортом. Она красива не только внешне, но и внутренней красотой гармоничной и современной советской девушки. Здесь нет фотографий. Здесь только человек.

— Где же вы такое вычитали, молодой человек? — после долгой паузы говорит Игнатов.

— Сам придумал, — заявляю я, — Размышлял и сделал выводы. А разве я не прав?

Свою речь я продумал заранее. Даже пару раз репетировал про себя. Мало сделать гениальное фото. Надо объяснить, почему оно гениально. Дали, Пикассо и Малевич не были бы гениями, если бы не убедили в этом весь мир. Я, конечно, не Дали, но язык у меня подвешен хорошо. Такие вот провинциальные идеологи мне на один зуб.

— Прав, — вступает Молчанов, — и фото твои действительно хорошие. Я не специалист, но глазам своим верю. Знающие люди говорят, что у тебя талант. Поэтому я предлагаю тебе посвятить свою жизнь фотографии.

— Прям так всю жизнь?! — снова не выдерживаю я. — А как же институт?

— Поверь мне, Альберт, — снова говорит инструктор, — талантливых фотографов в этой жизни встречается куда меньше, чем хороших инженеров.

Оба товарища усиленно льют мёд в мои уши. Где же горькая пилюля, которую хотят в нём спрятать?

— Разве есть такая профессия, фотограф? — наивно распахиваю глаза.

— Есть, и весьма почётная, — сообщает Игнатов. — На неё тоже надо учиться, и конкурс туда очень серьёзный. Не меньше, чем в театральный. Сразу скажу, человеку с улицы поступить туда практически невозможно. Нужно готовиться заранее, а у тебя времени совсем нет… А через год армия…

— А я от службы не бегаю, —заявляю.

Помню прекрасно советские установки. "Не служил, значит, не мужик". Правда, через год всё поменяется. Начнётся война в Афганистане и в страну потянется поток "грузов 200". Престиж советской армии войдёт в крутое пике, из которого уже не выйдет. Но пока любой другой ответ будет звучать странно,

— Но знания уже не те будут… — продолжает капать на мозги Игнатов. —Три года потеряешь. А мог бы работать, снимать, совершенствоваться…

— Что вы предлагаете? — спрашиваю.

А про себя думаю, в ателье работать не пойду. И не только потому, что Митрича жалко. Это болото, которое засосёт, и не заметишь. Всю жизнь снимать на деревянную коробку с крышечкой?

— Место фотокорреспондента в районной газете, — отрубает Молчанов. — Под чутким руководством товарища Подосинкиной. Она давно просит у нас кадры. А кадры, как это ни удивительно, не бегут к нам вприпрыжку. Кадры ищут где полегче. Где перспективнее. Где удобства!

Подосинкина поднимает голову и упрямо сверкает глазами. Видимо, это далеко не первый разговор на подобную тему.

— Навыки у тебя уже есть. Рука крепкая. Мысли правильные, — Молчанов говорит мне, но смотрит на Подосинкину, — а всем деталям и тонкостям обучишься в процессе. Со Степаном Дмитричем я поговорил. Он о тебе хорошо отзывается. Подскажет, если что.

— Без профессионального образования его на эту должность не возьмут, — редакторша, подчеркнуто, говорит обо мне в третьем лице. — Кадры не пропустят.

— Мы Альберта в техникум бытового обслуживания направим, — говорит инструктор обкома, — по целевому направлению, на заочную форму обучения. Будет учиться без отрыва от производства. Проезд на учёбу район оплатит, общежитие на время сессий техникум предоставит. А в газете сначала на полставки поработает, а потом и на полную. Правда ведь, Альберт?!

Такие радужные перспективы, что аж глаза слепит. Без меня меня женили, получается. Целевое направление, это такое узаконенное рабство. Учишься по специальности, а потом отрабатываешь в организации, которая тебя направила, какое-то количество лет. И при этом не имеешь права перевестись на другое место работы ни под каким видом.

Простая арифметика. В техникуме мне учиться четыре года. Минимум столько же отрабатывать в Берёзове после окончания. Прибавим два года в армии. Получится, что выбраться из родного райцентра я смогу только через десять лет.

Товарищи считают, что за это время я обзаведусь семьёй, обрасту хозяйством и к перемене мест стану человеком неспособным. Но даже если все эти годы жить на чемоданах, то в двадцать восемь лет не поздновато ли покорять столицу? Ведь там есть и другие фотографы, которые всё это время не снимали доярок и комбайнёров.

С другой стороны, политех мне не светит. Совсем. Если я чудом поступлю туда, то вылечу на первой же сессии. Математика — это не моё. Точка.

Без диплома работать фотографом не позволят. В СССР без бумажки ты букашка в прямом смысле слова. Вольные художники либо фоткают своих знакомых в личные альбомы на альтруистических началах, либо рискуют познакомиться с ОБХСС и отъехать в места не столь отдалённые. Профессиональное образование необходимо.

И я верю товарищу инструктору, что поступить в техникум без направления или блата будет непросто. Профессиональная среда достаточно узкая. У всех есть знакомые, ученики, дети, внуки, другие родственники. Кому нужен непризнанный гений из отдалённого райцентра?

Пусть в областном центре, но работу придётся искать, и, скорее всего, не по специальности. И распределение по окончании учёбы тоже никто не отменял. Отправят меня куда-нибудь в Нарьян-Мар, оленеводов фотографировать. На ящик с крышкой.

Так что из всех зол, предложение Молчанова, вполне себе тянет на чахленькое добро. Но показывать этого не надо, потому что только так я получу возможность торговаться.

— Мы с Мариной Викторовной уже, можно сказать, сработались, — говорю с сомнением. — И фотографировать я люблю.

Марина снова издаёт звук "пфффф!" Да что с ней не так?!

— Вот и славно, —с улыбкой откидывается в кресле Молчанов.

— Но я всю жизнь мечтал о работе инженера! — тут же сдаю назад я. — И в Политехе есть военная кафедра.

— А в газете бронь! — парирует Молчанов.

Какой же всё-таки простой, но действенный метод. Сначала показать, что ты уже готов согласиться, а потом "откатить" на прежние позиции. Психологи говорят, что свою собственную вещь люди оценивают дороже, чем чужую.

Молчанов решил, что фотокорреспондент уже у него в кармане. И вдруг резко первый секретарь его лишается. Приобретать приятно, а вот терять своё — обидно.

Ну вот, мы уже пришли к торговле.

— А сколько мне придётся отрабатывать по целевой заявке?

— Пять лет, как везде.

— Но ведь я уже начну работать в газете с первого дня учёбы!

— На полставки!

— Почему не на полную?

— Потому что у тебя образования нет.

— А кто будет вторые полставки заполнять? Я ведь в газете буду единственный фотограф!

— На вторые ты можешь для дома Быта выездные съёмки на себя брать!

— Тогда, тем более, я целевую раньше отработаю!

— Какой тогда смысл нам тебя на учёбу отправлять?

Мы сошлись на двух годах отработки по окончании техникума, и я решаю, что это очень неплохой вариант. Никто не мешает профессионально развиваться в эти годы. Конечно, это не столица и даже не областной центр. Но есть журналы, есть конкурсы, выставки, наконец.

В государстве с такой чёткой структурой, как Советский Союз, самое главное — попасть в обойму. А мне сейчас как раз это и предлагают.

— А фотостудия при газете есть? — спрашиваю. — Какие ресурсы у меня будут?

Переглядываются. Вопрос застал их врасплох.

— Марина Викторовна? — Молчанов переадресует его главреду.

— Нет у нас ничего, — резко заявляет Подосинкина, — пара ванночек, да красный фонарь. Фотограф в штате газеты пять лет, как отсутствует. Когда соседей просим, когда область помогает. Побираемся.

— Можно пока воспользоваться мощностями фотоателье, — встревает Комаров, — Семён Дмитриевич не откажет.

Знаю я, какие там мощности. Сам их и усилил, за свой счёт.

— Хочу поблагодарить товарища Комарова за помощь и организаторскую прозорливость, — говорю.

Товарищ Комаров светится от удовольствия как медный рубль. А вот Молчанов моей фразой заинтересовывается.

— И в чём она выражается? —спрашивает.

— Товарищ Комаров уже дал мне добро, на закупку фотооборудования, и велел сохранять чеки, — объясняю, — я не понимал, для чего это нужно. Но распоряжение выполнил.

Выкладываю на стол чеки за экспонометр, увеличитель и плёнки. Не зря я вместе с кассовыми попросил себе выписать товарные. У Комарова округляются глаза.

— Девяносто восемь рублей?!

— Оборудование качественное, дорогое, — пожимаю плечами, — нужен ещё фотоаппарат, вспышка, объектив дополнительный… по расходникам ещё много чего…

— Ладно-ладно, — смеётся Молчанов. — Вижу, ты уже приступил к делу! Значит, мы договорились. Марина Викторовна, оформляйте завтра Альберта в редакцию стажёром. А в сентябре уже на ставку переведём.

— А я возражаю! — Подосинкина вскакивает с места, её голос дрожит от возмущения, —я против того, чтобы брать Ветрова в редакцию! Он ещё слишком молод и морально не готов к той ответственности, которую мы на него возлагаем. Работа фотокорреспондентом таит много соблазнов, которые способны сбить комсомольца с идеологически верного пути!

— Какие соблазны, что ты несёшь?! — звереет Молчанов. — То мне всю плешь проела, "вынь да положь ей фотографа". А когда предлагаю, фыркаешь мне здесь! Ты, Марина Викторовна, не истеричная институтка, а главный редактор! И чтобы этого всего я от тебя больше ни слышал! Ты поняла меня?!

— Да, Сергей Владимирович.

Марина садится. Её веки краснеют, а глаза предательски блестят. Размазали её качественно. Но куда интереснее, с чего она вообще решила взбрыкивать?

— Если все и всё поняли, то давайте расходиться, — Молчанов хлопает ладонью по столу. — Альберт, завтра приходишь в редакцию и знакомишься с фронтом работ.

— У меня экзамены...

— А я не говорю "работаешь, я говорю "знакомишься". Закончатся экзамены, приступишь. Всем всё понятно? — первый секретарь обводит взглядом нас троих и дожидается кивков, — тогда, все свободны.

* * *

— Серёжа, ты действительно хочешь удержать этого парня в своём колхозе? — говорит Игнатов.

Партийные лидеры отпустили подчинённых, но разговор за закрытыми дверями продолжается.

— Куда он денется, с подводной лодки! — ухмыляется Молчанов.

Сергей Молчанов и Владлен Игнатов приятельствовали ещё с институтской скамьи. Родители Владлена были потомственными большевиками. Отсюда и имя, идеологически выверенное, хотя и благозвучное. Гораздо лучше, чем Кукуцаполь или Даздраперма.

Владлен обладал редким чутьём на людей, поэтому среди всего потока в университете марксизма-ленинизма он сдружился с провинциалом без связей, Молчановым, и не отказался от него даже в период неожиданной опалы.

— Ты видел его фото? — Владлен выкладывает на стол Лиду в купальнике. — В жизни не поверю, что в тебя внутри ничего не шелохнётся при виде этого.

— Пошляк, — усмехается Молчанов.

— Отнють, — Владлен не принимает шутливый тон, — дело не в эротике, хотя тут твой пацан прошёл по самой грани. Это, друг мой, чутьё. А оно либо есть, либо его нет.

— А как он идеологически всё разложил, — соглашается Молчанов, — я заслушался. Особенно про эстетствующее кривляние.

— Откуда что берётся… — задумывается Владлен.

— Да ладно тебе! — Молчанов одержал победу и теперь ликует. Богата земля русская самородками. Ломоносов вон пешком в Москву пришёл...

— А ты видел этого Ломоносова? — цепляется Владлен, — водку с ним пил?! Если такие звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.

— В любом случае шесть лет он никуда не денется, —Молчанов хлопает ладонями. — Стемнело, ты уже не полетишь никуда сегодня. Давай по маленькой, раз такое дело...

Опытная секретарша первого секретаря, услышав бубнёж в селекторе, со вздохом вытащила из холодильника порезанный лимон, балык из красной рыбы и сыровяленую колбасу. Домой она сегодня попадёт нескоро.

* * *

Комаров, не прощаясь, сворачивает куда-то в недра здания. Фокус с чеками его выбесил. А чего он хотел? Обещал помощь, а дал десять рублей! Теперь пусть попробует отвертеться. На общественных началах я у них пахать не собираюсь.

Работа фотокора хороша тем, что у меня появляется база и оборудование, которое я могу использовать в личных целях. А ещё, это бесценные знакомства. В отсутствии соцсетей именно благодаря газете можно на других посмотреть и себя показать.

Вот только как я буду объяснять маме отказ от математической мечты? Пожалуй, что никак. Перевалю в будущем эту миссию на товарища Молчанова. Он при желании может быть убедительным.

Мы с Подосинкиной молча выходим из здания райкома и идём по скверу перед ним. После её демарша мне разговаривать с няшей не хочется. Сегодня она несла откровенную чушь, и это после того, что я для неё сделал. Пусь психует сколько влезет.

Стемнело, и на смену освещённому центру, перед нами лежат тёмные улицы. Каблучки редакторши звонко разносятся в тишине.

— Скажи, Альберт, — вдруг она разрывает тишину, — Эта девушка на фотографиях… Что ты к ней испытываешь?

— Да… ничего, — откровенно отвечаю я.

Подосинкина останавливается и смотрит мне в лицо, словно что-то выискивает в нём.

— Ну ты и мерзавец, Альберт Ветров, — она разворачивается и уходит к своему дому, решительно потряхивая кудряшками.