Глава 25

На младшем лейтенанте синий спортивный костюм с вышитой буквой "Д" в ромбе на груди. Спортобщество "Динамо". В руках объёмистая сумка.

— На работе задержали, — объясняю, — еле успел вернуться. С Уколовым в поля направили…

— Нормально всё, — буркает Николай в ответ, — пошли.

Он разворачивается и направляется в сторону школы. Спешу за ним. У Николая один шаг, как два моих. Настоящий "дядя Стёпа-светофор". Какая муха его укусила? Вряд ли из-за моего опоздания. Я задержался максимум минут на пять.

— Ты чего смурной такой? — спрашиваю.

— День тяжёлый.

Мы минуем асфальтированную площадку перед крыльцом школьного здания, где я сделал свой первый исторический кадр, и сворачиваем за угол.

К двухэтажному учебному корпусу сбоку пристроен спортивный зал. В него ведёт отдельный вход. Неприметная дверь с торца. Оказавшись внутри, с любопытством оглядываюсь. Хотя я формально окончил здесь десять классов, на самом деле ни разу тут не был.

Пол из деревянных досок покрашен под баскетбольную площадку. Два кольца тоже есть в наличии. Вдоль одной из стен неизменная шведская стенка, в углу гора матов, тяжёлых и жёстких, как бетон. Окно затянуто верёвочной сеткой, чтобы мячиком не разбили. Такой же зал, как тысячи подобных по всему Союзу. Но есть и отличия.

В центре канатами огорожен самодельный ринг. Слева от него висит груша, тоже явно не из магазина. Справа скамейка для жима лёжа, сваренная из прямоугольного профиля. На стойках длинный олимпийский гриф с накинутыми блинами. Возле неё стоят несколько гирь и валяются разноразмерные гантели.

Всё это явно не входит в школьную программу. Пользуясь каникулами, зал кто-то приспособил "под себя". Может, превращение произошло и до каникул. Вспоминаю свои школьные годы. Весной и осенью бег и прыжки, зимой — лыжи. Мы в зале и не бывали почти.

В нос бьёт запах свежего пота, старой кожи и адреналина. Неповторимый букет бойцовской тренировки. В зале уже кто-то есть. Невысокий мужчина в майке и простом растянутом трико мутозит огромную грушу. От его ударов снаряд ходит ходуном.

Боксёр оборачивается. Я с удивлением узнаю физрука, который строил нас для фото. "Мухомор", так его звали мои одноклассники. Особым почётом у них он не пользовался. Ещё один стареющий мужчина на обочине жизни.

— Ветров, — он тоже меня узнаёт, — ты дверью ошибся? Кабинет математики этажом выше.

— Платон Петрович, да он нормальный пацан, — миролюбиво гудит Николай, — мы с ним каждый день кроссы бегаем.

— Ну-ну, — неопределённо отвечает Мухомор и возвращается к груше.

Только удары становятся резче и злей. Не верит физрук в мою "нормальность". Видимо, были поводы. "Спортивным" я бы не назвал Алика даже с самой большой натяжкой.

— Разминаться умеешь? — спрашивает Николай.

Умею, но отрицательно мотаю головой. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, и мне интересно, что покажет младший лейтенант. ВДВ того времени — подразделение элитное.

Это позже спецназов развелось больше, чем родов войск. Странно, что у космонавтов своего спецназа нет, чтоб в невесомости сапёрными лопатками драться с вероятным противником. А тогда "голубые береты" были готовы в двадцать четыре часа брать штурмом Капитолий. И взяли бы, вот что характерно.

Кадр из фильма "Красный рассвет" 1984 г.

Николай показывает мне упражнения, а я за ним повторяю. Получается не всегда. Отжаться с хлопком не удаётся ни разу. Со скакалкой дело тоже не ладится. А после прыжков змейкой через длинную спортивную скамью пот катит с меня градом.

Младлей при этом даже не запыхался. Боевая машина, блин. Во время тренировки он чуток оттаивает. Даже улыбается пару раз, глядя на мои старания. Мухомор тоже поглядывает в нашу сторону и одобрительно хмыкает.

Милиционер расстёгивает сумку и достаёт оттуда боксёрские перчатки.

— Алик, лапы подержишь? — просит он.

Лапы в зале самодельные, как и большая часть инвентаря. Может, магазинное стоит дорого. А, может, "под себя" всё делалось, не знаю.

Они больше похожи на макивары. Массивные прямоугольные подушки с лямками для рук с обратной стороны.

Улыбка у Николая становится шире. Он поднимает перчатки в боксёрской стойке. Левая рука выдвинута вперёд, правая под подбородком.

— Правая, — предупреждает он.

Я чуть приподнимаю руку, ожидая удара.

Тук-тук — он легонько бьёт прямыми джебами с левой, словно намечает себе место. Бам! — правая распрямляется как пружина и впечатывается в лапу.

От неожиданности делаю шаг назад.

— Держи удар, — ухмыляется Николай. — Левая.

Тук-тук… Баммм!

Лапы тяжёлые. Чтобы удержать их, приходится сильно сгибать локти. Это плохо. Рука не амортизирует удар, и я принимаю его всем телом.

— Правая.

Тук-тук…Бамм!

Скоро я примеряюсь к его движениям, и необходимость в предупреждениях отпадает. Николай бьёт ритмично, как робот. До этого я никогда не тренировался с боксёрами.

Навыки самообороны, это всё-таки про другое. Там надо выдать вбитый в рефлексы приём в течение нескольких секунд, а не рубится на пределе возможностей по три раундаи не забивать сваи собственным кулаком. Но вряд ли я найду в Берёзове преподавателя по крав-мага.

— Быстрее! Не спи!

Тук-тук… Бам!

— А вы с редакторшей давно знакомы? — спрашивает Николай.

Твою мать, у него даже голос ровный. Как будто мы с ним по парку прогуливаемся и светскую беседу ведём. А я только лапы эти "крафтовые" держу, и у меня руки уже отваливаются.

— Дней десять…

Тук-тук… Бамммм!

— И она тебя сразу в газету позвала?

— Меня в райкоме позвали...

Тук-тук… Бам!!

— А я слышал… ты с ней по паркам гуляешь… в Белоколодецке… Может, потому позвала?

Тук… Тук… Баммм!

От неожиданности отступаю на шаг, но упрямо возвращаюсь на место. Николай лупит сильнее. А рукам тяжело. Отсушил их, придурок ревнивый. Послать бы его сейчас на хер. Вот только ситуация не та.

— Позвали… потому что я фотографирую хорошо.

Взгляд у Степанова, как у молодого бычка. Исподлобья. Глаза наливаются дурниной.

— Что ты ещё делаешь хорошо?!

Бум… Бум…Бам!!! — младлей пробивает почти не сдерживаясь. Но я готов. Хрен ты меня сдвинешь.

— Всё делаю хорошо!

Бум! Бум! Баммм!

— И целуешься хорошо?!

— Представь себе!

БАХ!!! Удар сносит меня с места. Ощущение, словно в "лапу" влетел рельс. Затылок встречается с полом. Последнее что понимаю, это была нога.

* * *

— Идиотины кусок!!! — в темноте слышу крик, — а если кровоизлияние? А если он бы череп пробил?! Знаешь, что было бы?! Ты бы сел, дебил! Ногами работать научили, а мозгами — нет!

А-а-ааа!!! Жжёт так, словно череп чешется изнутри! Распахиваю глаза. Мухомор держит у носа ватку с нашатырём. Николай стоит рядом.

— Да я не знаю, как так вышло, Платон Петрович, — виновато мычит Николай, — Ничего же не случилось… он на мат упал... он сам не устоял!

Понимаю, что сегодня я родился уже в третий раз. Удар отбросил меня на тонкую стопку матов. Дух из меня вышибло, но затылок остался цел. Иначе прогнозы Мухомора оправдались бы.

— Сам не устоял?! — орёт на Николая Мухомор, — а ты не охренел, пацана прессовать?! Силу почуял?! Давно по башке не прилетало?!

Хотя мне хреново, могу оценить комизм картины. Коренастый физрук "наезжает" на верзилу, на три головы его старше. Николай тоже это понимает, поэтому он виновато, но ухмыляется.

Физрук свирепеет.

— Пошли-ка, — внезапно спокойным, говорит он.

— Куда? — не понимает Николай.

— На ринг, — кивает Мухомор. — И без всяких ногодрыжеств. Чистый бокс.

— Платон Петрович, ну зачем? —младлей глядит сверху вниз, — я и так вас очень уважаю…

— Зассал?

— Нет...

— Тогда пошли.

Будь здесь тотализатор, я поставил бы на Николая. Всё, что у меня есть. И дом бы заложил тоже. Он молод. В отличной форме. У него сильный удар и специальная подготовка.

Только уверенность, с которой держится Мухомор, заставляет шевелиться червячку сомнения.

У Николая отличное сложение для боксёра. Рост, это не только возможность глядеть на окружающих, как на говно. Длинные руки позволяют держать противника на дистанции. Мухомору же, чтобы достать младлея, надо проскочить эту "мёртвую зону", в которой он будет уязвим и ни на что не способен.

— Начали! — бойцы стукаются перчатками и расходятся.

Мухомор ожидаемо держится на дистанции чуть дальше удара. Время от времени он сокращает её и тут же отходит, словно дразнит. Николай бъет прямыми на всю длину рук, но в цель не попадает.

В атаку Николай не идёт. Жалеет физрука. Или просто выматывает. Двадцать лет и, как минимум, сорок. Понятно, кто устанет первым.

Мухомор движется непрерывно. Все удары Степанова уходят в пустоту. В очередной раз, вместо того, чтобы отшатнуться назад, он отводит голову вправо и ныряет вниз под ударную руку.

Бам!! — кулак физрука впечатывается в корпус Николая.

На ближней дистанции длинные руки тому только мешают.

Николай сам отходит назад. На его лице теперь опаска и решительность. Шутки в сторону. Серьёзный урон контратака ему не нанесла, но дыхание и спесь сбила.

Он снова прощупывает Мухомора джебами, надеясь задеть и сбить с ритма. Расправа в этом случае будет быстрой и неминуемой. Достаточно одного точного нокаутирующего кросса. Того самого прямого удара правой рукой, который отрабатывал со мной Николай.

Вдруг Степанов бросается в атаку. Видит он что-то незаметное мне, или решает закончить бой — не знаю. Он идёт вперёд, загоняя Мухомора к канатам. Тот сначала отступает, а затем подныривает под ударную руку и переходит в клинч.

Бах! Бах! Бах! — Физрук наносит несколько быстрых апперкотов. Внутри у Степанова что-то булькает. Мне вспоминается фильм Рокки. Точно с такими же звуками главный герой бил по мясной туше. Николай пытается разорвать дистанцию. Но Мухомор прилипает к нему. Не выдержав, великан уходит в оборону, опуская вниз локти.

Этого физрук и ждёт. Он подпрыгивает вверх и наносит мощнейший оверхэнд. Удар согнутой рукой, но не снизу, а сверху, над перчатками Николая. Вбивает свой кулак всей массой тела точно в голову.

Степанов падает, как телеграфный столб. Он приходит в себя без нашатыря, но явно позже положенных десяти секунд. Мухомор помогает ему дойти до лавочки и сажает рядом со мной.

— Теперь объясняйтесь между собой, идиоты.

У Николая виноватый вид. Гораздо легче понять другого, когда по башке настучат тебе самому. Тут Мухомору в логике не откажешь.

— Тебе кто про Белоколодецк рассказал? — спрашиваю.

— Грибову сводка пришла, — объясняет, — якобы на вас напал кто-то.

— Не "якобы", — говорю, — Подосинкину в область вызывали, собирались из Комсомола исключить. Урод один из областной газеты напился, а всю вину на неё свалил. А я случайным свидетелем оказался. Урод этот нам потом отомстить решил. Я еле от него отбился.

— Ты отбился? — Николай с сомнением меня оглядывает.

— Думаешь, почему я бокс решил освоить? — ухмыляюсь, — Понял, что золотой медалью от таких типов не отмахаешься. Ты сводку перечитай внимательнее.

— Хрен мне Грибов её покажет, я только мельком поглядеть успел — хмурится Николай, — Так вы тогда и познакомились? — додумывает он сам.

— Когда фотограф с области напился, — киваю, — я вместо него снимал. Вот тогда всё и завертелось. Вот и Платон Петрович при этом присутствовал, он подтвердить может.

Я давно замечаю, что удары по груше стали тише. Прислушивается Мухомор. Любопытно ему. А мне ещё любопытнее. Я такое раньше только в кино видел, чтобы провинциальный физрук опытного бойца одним ударом срубал.

Младлей с надеждой поднимает глаза, и физрук солидно кивает.

— Так вы с ней, не… того? — задаёт Степанов самый главный вопрос.

— Вот ты дебил, Коля, — припечатывает Мухомор. — Одна дурь в башке.

— Коль, ты серьёзно сейчас? — округляю глаза, — она начальница моя. За кого ты её, вообще, принимаешь?!

— Ну, да. Точно, — милиционер Коля веселеет на глазах, — Слушай, Алик, ты это… не серчай на меня? На меня когда накатывает, я сам себя не помню.

— Вот отмудохаю тебя через годик на ринге, — говорю, — тогда и серчать перестану. А пока должок за тобой.

— Да ладно, отмудохает он, —Николай скалит зубы, — мудохалка не отросла.

— А меня Платон Петрович научит!

— Так, увечные, — реагирует Мухомор, — хватит с вас сегодня. По домам идите. Ветров, если не струсишь, завтра приходи.

— А во сколько, Платон Петрович?

— Я тут каждый вечер, не ошибёшься.

Мы с Николаем идём к выходу, под сопровождение методичных ударов по груше.

* * *

Я рад бы пойти домой. Руки ноют, словно я разгрузил вагон с цементом, и в голове шумит подозрительно. Но долг зовёт. Иду в редакцию. Николай увязывается следом. Может надеется увидеть предмет своей страсти, а, может, подозревает, что я направляюсь на тайное свидание.

Мне его даже жалко, беднягу. Трудно представить себе людей более непохожих. Конечно, противоположности притягиваются. Но Подосинкина и участковый Степанов живут в разных измерениях.

Для неё всегда главным будет карьера и высокие идеалы. А Коле нужна хозяйка и дом — полная чаша. Редакторша его банально не прокормит. Сомневаюсь, сумеет ли она сварить хотя бы пельмени. Спасать его надо. И всем от этого спокойнее станет.

Увидев, что в редакции пусто, Николай прощается со мной до утренней пробежки. А я приступаю к делу.

… Я покрашу весь мир в чёрный цвет… — вкрадчиво шепчет Мик Джаггер.

Я люблю работать под музыку. Дома у меня была большая фонотека, под любое настроение. Сейчас я приволок из дома кассетник. А коллекцию мне подарила сама судьба.

… Никаких других цветов… только чёрный цвет…

… Чёрный, как ночь… чёрный, как уголь…

Под моими руками творится магия. На белом листе фотобумаги проступают контуры будущего снимка. Они становятся темнее, резче. В них появляются детали, настолько мелкие, что человеческий глаз не может их различить.

И мне все эти детали сегодня нахрен не нужны. Всё дело в газетной печати. А точнее — в растре.

Чёрно-белая фотография, на самом деле не чёрно-белая. В ней доминируют оттенки серого, и не пятьдесят, а гораздо больше. Она состоит из теней и полутонов. А в газете ничего этого нет.

Есть только один цвет — чёрный. Чёрная краска на белой бумаге. Все оттенки создаются с помощью растра. Так называются мелкие чёрные точки, которые на расстоянии кажутся нам серыми.

Мне не нужны детали. Нужен контраст, чтобы фотография была чёткой, как гравюра. И тут объектив меня разочаровывает. Картинку он даёт чересчур мягкую.

Я сделал "домашнюю работу" и уже прочитал, что вытянуть такую картинку можно, добавив в проявитель специальные присадки, которые замедляют процесс. Тот же бромида калия. Но Митрича на месте не оказывается. Не удивительно, ночь уже на дворе. Где он живёт, я по своей наивности так и не поинтересовался.

Решаюсь на другой эксперимент. Навожу концентрированный проявитель, но сильнее его остужаю. Теперь результат меня устраивает. Фотографии проявляются медленнее, но чётче.

… Весь мир будет чёрным… и это факт...

Тук-тук-тук! Подскакиваю от настойчивого стука в дверь. Вырубаю музыку. Нет, не послышалось. Кого там нелёгкая принесла? Ночь давно. Половина первого.

Работа уже закончена. Фотографии сушатся, прихваченные прищепками. Включаю верхний свет и распахиваю дверь.

— Это ты, Альберт? — Уколов просовывает нос в проём. — А я думал, опять воры забрались. Орали тут непотребное что-то. "Моё сердце чёрное… внутри у меня тьма..."

— Вы по-английски понимаете, что ли? — изумляюсь.

— Я, Алик, всю войну в разведке прошёл, — сверкает он очками, — И после задержался немного. Так что я все языки вероятного противника знаю.

Физиономия при этом самая обыкновенная. Не поймёшь, шутит он, или всерьёз.

— А что вам дома не сидится?

— Поработать пришёл, — Уколов показывает свою увесистую записную книжку, — Дома не дают, спать я им, видите ли, мешаю. На машинке стучу громко.

Пожилой журналист заходит внутрь, всё так же упрямо выставив челюсть и оглядываясь вокруг. То, что я, как и он, задерживаюсь на работе допоздна, сразу поднимает мои акции в его глазах. Похоже, он видит во мне единомышленника-трудоголика.

—А это у тебя кто, Агриппина?! — он проскакивает мимо меня и разглядывает фотографии.

— Вот эту, — тычет он, — её надо брать. Ну, Алик, молодец! Точно говорю, Агриппина тебе приглянулась. Надо же так снять?!

И я с его выбором полностью согласен. Из всех сделанных сегодня фотографий мне больше всего нравится именно она.

* * *

— Кто поставил эту фотографию на первую полосу?! — визжит товарищ Комаров.

В руке у него газета "Вперёд!" сложенная пополам, которой он ритмично лупит по столу главного редактора, заставляя Подосинкину испуганно подскакивать.

Стоящий перед ней старый дисковый телефонный аппарат начинает звонить, но Марина не берёт трубку, боясь пропустить хоть слово из обличительной речи Комарова. Телефон затихает и тут же звонит вновь.

Прошло два дня. Статья Уколова с моей иллюстрацией вышла в свет. Теперь мы, можно сказать, пожинали лавры.

— Почему не посоветовались?! Как вообще до этого додумались?! — Комаров машет руками, — Это же вредительство! А если это увидят в области?! Нас же засмеют! А сначала — уволят! Но только я, за вашу дурость отвечать не собираюсь! Зато вы все получите по заслугам!

— Это моя статья, — скрипучим старческим голосом говорит Уколов. — Я фотографию к ней выбрал. Вся ответственность на мне. Оставь молодёжь в покое.

— Не надо, Алексей Максимович, — пытаюсь его остановить.

Вот какого хрена он лезет? Я — молодой специалист. Мне косячить по должности положено. Тем более что у меня это первое редакционное задание. Для Комарова я "в домике", но этот гад всё равно найдёт способ перекинуть ответственность и сорвать злость.

Да и что плохого в том снимке? Ну, немного нестандартный для царящего в районке официоза. Зато свежо, интересно, привлекает внимание. Мы с Уколовым легко убедили Подосинкину. Она особо и не сопротивлялась. Потом какой, то материал слетел, какой-то передвинули, и на передовице оказалась статья про доярку-рекордсменку.

— Вы, Алексей Максимович, давно связь с реальностью потеряли, — сочится ядом Комаров, — вас давно пора на пенсию отправить, со всем нашим уважением и почестями. Помяните моё слово, лично для вас, товарищ Уколов, этим и закончится. Эти двое, — он тычет в нашу сторону, — порицаниями отделаются, а вы, сотрудник опытный. С вас спросят по полной! ДА ВОЗЬМИТЕ НАКОНЕЦ ТРУБКУ!

Марина прижимает трубку к уху, слушает и белеет лицом.

— Это из "Знамени Ильича" звонят. Из областной газеты, по поводу передовицы нашей — она протягивает телефон Комарову, — вас спрашивают.

— Допрыгались, — обводит нас взглядом Комаров, — все, как есть, допрыгались.

Конец 1 тома.

Старт 2-го тома ожидается до конца января.

Не забывайте подписываться, чтобы не пропустить!