Глава 24

Редакционный УАЗ "буханка" оказывается совершенно замечательным транспортом. Всё решает компоновка. Впереди, рядом с водителем установлено ещё одно пассажирское сиденье. А вот сзади смонтирован откидной столик и две длинные лавки одна напротив другой. Совсем как в железнодорожном купе.

Большеносый жизнерадостный водитель, несмотря на венчик седых волос вокруг заметной лысины, представляется Толиком.

— Алик, — жму его руку. — Стажёр.

— А тебя-то за что? — спрашивает Толик.

— В смысле?

— Чем ты успел так Берёзу разозлить, что тебя к Уколычу приставили?

— Кого? — не врубаюсь.

— Редакторшу, — объясняет водитель. — Она же Подосинкина, верно? Где Подосинкина, там и Подберёзкина, а от Подберёзкиной недалеко и до Берёзы.

В очередной раз дивлюсь людской изобретательности.

— А что плохого в этой поездке? — интересуюсь осторожно.

— Увидишь. — водила машет рукой, — Здрасте, Алексей Максимыч!

— Здравствуй, Толя! — Уколов лучится улыбкой. — Привет, молодёжь!

Уколов словно застрял в эпохе Гайдаевских комедий про Шурика. Кургузая серая куртка, непокорные, полностью седые вихры, толстенные очки. С собой он тащит гигантский потёртый саквояж. С такими на Диком Западе дилижансы грабили.

Автомобиль рывком трогается с места и катит по улице. Толик гордо бибикает какой-то знакомой. Та с селянским кокетством отмахивается и обзывает его "чёртом носатым". Идиллия.

— Алексей Максимыч, какое у нас редакционное задание? — спрашиваю.

— А?

У Уколова упрямая нижняя челюсть, как у пираньи, и рыбьи глаза слегка навыкате. Когда он смотрит в упор, возникает чувство, что он тебя не узнаёт. Учитывая его возраст, это слегка пугает.

— Едем мы куда?

— К Агриппине мы едем, к доярке, — наконец выдаёт Уколов, — победительнице соцсоревнования. Я заметку про неё напишу. А ты изобразишь на фото, вместе с её бурёнками.

Чёрт, надо было разоряться на вспышку! Хрен его знает, какое в коровниках освещение. Видится мне, что не слишком хорошее. Хорошо, что я 130-ю плёнку на всякий случай захватил. Она более светочувствительная. Попробую вытянуть.

— Через Преображеновку едем? — спрашивает водила.

— Нет, давай через Горохово, — отвечает Уколов, — кое-куда заскочить по дороге надо.

— Как скажешь, — со вздохом соглашается Толик.

— Да ты не переживай, студент, — Уколов хлопает меня по колену, — Если снимок не выйдет, старый возьмём. Она уже пять лет в соцсоревнованиях побеждает. Нос у ней с тех пор не увеличился, а сиськи не уменьшились. Так что разницы никто не заметит.

Он заразительно хохочет над моей кислой улыбкой. Приятно ощутить доверие к себе.

Уколов открывает саквояж и принимается раскладывать на столе свёртки. Хлеб с нарезанными ломтиками розового сала. Варёные яйца. Перья зелёного лука.

— Угощайся! — радушно предлагает он, — день впереди долгий.

Водила не оборачиваясь тоскливо хрюкает себе под нос. Не представляю, что может быть долгого. Наш район на "буханке" можно за час объехать из конца в конец. Полчаса Уколову на интервью. Полчаса мне на съёмку. К обеду можно спокойно обернуться.

— Спасибо, Алексей Максимыч, я позавтракал.

— Ну давай, кофия с бутербродом выпей.

Пожилой журналист достаёт из саквояжа внушительных размеров термос. Он откручивает крышку и наливает мне коричневой жидкости со странным запахом.

— Растворимый, индийский, — хвастается Уколов.

Я уже понимаю, что растворимый кофе считается здесь невероятным шиком. Большинство пьёт "кофейные напитки" из ячменя или цикория. От такого отказываться, как в душу плюнуть. От вида бутерброда удавился бы любой диетолог. Слой масла на нём толще, чем кусок белого батона. Мужественно жую.

— Вот и кушай, — радуется журналист. — Толя, тормозни-ка здесь. Гляди, как рапс цветёт. Пойду с Митрофанычем поздоровкаюсь. Сдаётся мне, об этом годе мы план по маслу опять не выполним. А ты кушай, — это опять мне, — не торопись.

Уколов выпрыгивает из "буханки" и погружается в бескрайнее жёлтое море цветущего рапса. Одна голова в приплюснутой кепке торчит, как акулий плавник. Далеко на горизонте вижу точку. Приглядевшись, понимаю, что это автомобиль, а рядом с ним машет руками крохотная фигурка человека. Уколов медленно, но упорно движется в ту сторону.

— А Митрофаныч, это кто? — уточняю у водителя.

— Бригадир, — тот скорбно следит за кепкой Уколова.

— По коровам?

— По полеводству, — Толик разворачивает газету. — Так я и знал. До темноты точно не вернёмся.

Над полем горланят жаворонки. Они медленно взлетают вверх, превращаясь в поющую точку, а затем кидаются к земле, как пернатые камикадзе.

В точку превращается и Уколов.

— А через Горохово быстрее ехать? — проверяю догадку.

— Нет, в Горохово свинарник строят.

Журналист возвращается через сорок минут.

— Покушал? — ласково спрашивает он без намёка на раскаяние. — Тогда поехали!

Уколова в районе знает каждая собака. Здоровенный кавказец, охраняющий стадо овец доверчиво тычет лобастой башкой ему в ладонь. Меня эта сволочь не подпускает. Под его охраной журналист беседует с колоритным пастухом в белой папахе.

Со скуки хочу сделать пару снимков, но вовремя вспоминаю, что доярку придётся снимать на плёнку с другой светочувствительностью. Так что или добивать 36 кадров, или даже не начинать.

Водитель дочитывает "Труд" и достаёт "Советский спорт".

— А сама доярка где находится? — спрашиваю.

— Агриппина-то? В Юрасово.

— Далеко туда?

— КилОметров пятнадцать, если по дороге. — прикидывает Толик, — через поля оно, конечно, быстрее.

Лучше б я на мопеде поехал.

— Алимхана опять жена выгнала, — делится с нами Уколов.

— И что? — не разделяю я его восторга.

— Так, в воду не гляди, мы теперь план по шерсти выполним! — видя моё недоумение, Уколов поясняет, — он же к Нинке ушёл, а она с Горохова. Теперь Алимхан наше стадо пасёт. А кадышевский бригадир локти себе кусает. Алимхан — пастух прирождённый. У него не то, что ни одна овца не пропадёт, не заболеет даже. Пока их бригадир Анфису, жену алимханову уговорит, пока она мириться придёт… Наши и овец к тому времени остригут, и шерсть сдадут, — он радостно потирает узловатые старческие ладони.

— А почему его жена выгнала?

— Так из за Нинки же!

— Получается, вся экономика на Нинкиной п###де держится?

Уколов хохочет.

— Ты соображаешь, студент! Будет из тебя толк, — он снова раскрывает свой саквояж, — может, всё-таки сальца? Сноха солила.

Мне открывается весь ужас моего положения. Уколов оказывается энтузиастом. Поездку "в поля" он воспринимает, как неистощимый источник сюжетов и возможностей. Его блокнот распухает от записей. "С этого заметочку сделаю… а этого — очерк", — бормочет он.

В пять часов у райотдела меня будет ждать Николай. Красочно представляю, как он смотрит на часы. Как пинает нетерпеливо камешки на дороге. Как отрекается мысленно от меня, лгуна и кидалы, который в очередной раз не пришёл на тренировку.

— Ответь, Анатолий, — говорю, — ты домой пораньше попасть хочешь?

Уколов в это время общается с мужиками в строительных касках и тычет пальцем в свежий цемент.

— Как? — водитель смотрит на меня так, словно я протягиваю ему авиабилет в Вегас.

Когда Уколов в очередной раз садится в машину, Толик проворачивает ключ, но УАЗ чихает пару раз и не заводится. Водитель откидывает крышку капота, которая, к моему умилению, находится прямо в салоне, накрытая лоскутным ковриком, и начинает сердито под ней копаться.

— Не схватывает, — поясняет он.

На лице журналиста лёгкое волнение, которое за следующие двадцать минут перерастает в панику. Сам он ждать не умеет.

Наконец, двигатель победно рычит.

— Максимыч, ты, конечно, главный, — говорит Толик, — но надо назад ехать. Второй раз может и не завестись. Я в поле ночевать не намерен!

— А Агриппина как же?! — Уколов в ужасе. — у нас задание редакции, ты что?!

— Толь, а если двигатель не глушить? — предлагаю я. — Дотянем до Юрасово?

— Но только до Юрасово, — строго говорит водитель, — иначе у меня бензин закончится. Так и так в полях застрянем.

— Так езжай! Чего ты треплешься?! — машет руками Уколов.

Наш УАЗ сразу обретя резвость и прыть мчится к цели.

Минут десять проплутав по просёлкам, мы выезжаем к длинному приземистому строению. Возле него стоит трактор с прицепом. Выкрашенные синей краской широкие ворота, в которое запросто может въехать тот самый трактор, распахнуты.

Из глубины здания нам навстречу выкатывается пухленькая женщина средних лет. Уколов попадает в точку с главными приметами. Самое заметное в ней — внушительная грудь, не меньше, чем четвёртого размера, и крохотный вздёрнутый носик пуговкой.

На женщине белый лабораторный халат и белая косынка, из-под который выбиваются светлые кудри. Она смотрит на нас прямо и доверчиво, как девочка, которую поставили на табуретку, и теперь ждут от неё стишок.

— Здравствуй, Агриппина! — Уколов на ходу вытаскивает из саквояжа блокнот, — опять перевыполнила план?

— Угу, — доярка вдыхает, словно провинилась, и с любопытством косится на меня.

— Это стажёр наш, — представляет меня Уколов, — твой портрет в газету запечатлеть.

— Ой, может, не надо портрет? — смущается женщина, — я не ожидала сегодня и не готовилась.

— Народ должен знать своих героев, — включаюсь я, — Тем более что вы прекрасно выглядите. Очень свежо и органично. Меня Альберт Ветров зовут.

В таких ситуациях самое главное — решительность и напор. Иначе она зажмётся, и сама будет делать всё, чтобы фотографии не получились.

— Синявина… Агриппина...

— У вас очень красивое имя, Агриппина, — говорю, — покажете, где вы работаете?

Никогда раньше мне не приходилось бывать в коровниках. На стадионах бывал, в соборах и даже во дворцах. А в коровниках — ни разу. Конечно, я видел, как содержат коров в частных домах. Обычно это очень тесные и тёмные помещения. Часто ещё и не слишком хорошо пахнущие. Поэтому и переживаю из-за отсутствия вспышки.

Ничего похожего. Огромные окна заливают коровник светом, который отражается от белёных стен. Крупные упитанные коровы лениво косят глазами, когда мы проходим мимо них. Все как одна —белые с чёрными пятнами, словно нарисованные по одному трафарету.

— Холмогорские, — гордо заявляет Уколов, словно он сам вырастил каждую с телячьего возраста.

Доярка согласно кивает. Она ведёт нас по широкому центральному проходу, где на бетоне отпечатались следы трактора. Коровы стоят рядками по обе стороны, выставив к нам морды. Каждая из них привязана, но, похоже, это не доставляет им никаких неудобств. Они меланхолично жуют и забавно шевелят ушами.

— Вы их доите здесь? — спрашиваю.

— Конечно, — Агриппина удивляется, что кто-то может не знать таких элементарных вещей.

— А можете сейчас их подоить? Для фото?

— Так у нас дойка с утра, — говорит женщина, — до одиннадцати.

— Алик, да чего ты возишься! — сердится Уколов, — щёлкай её, и дело с концом.

— Алексей Максимыч, а вы знали про время дойки? — спрашиваю старикана.

— Да, какая разница?! — кипятится он.

То есть этот старый хрен полдня возил меня по полям, оставив без фактуры. И сейчас в его упрямых глазах нет ни капли раскаяния.

— Вы можете подождать меня в машине? — а когда он возмущённо открывает рот, добавляю. — Я вас там сегодня несколько часов прождал. Честное слово, так гораздо быстрее получится.

— Агриппина, я с тобой поговорю, когда наше юное дарование закончит, — вздёрнув подбородок Уколов шагает к выходу. — Толик, бисова твоя душа, — слышу его крик. — Ты зачем двигатель заглушил?! Как мы теперь поедем?!

— Вы на него не обижайтесь, — говорит вдруг доярка, — Максимыч на работе, как тетерев на току. Только себя и слышит. Я его со школы помню. Приезжал про нашу учительницу статью писать. Молодой был, красивый… — она улыбается своим мыслям, — Все девчонки в него повлюблялись. Его и в область звали, и в Москву даже. А он сказал "я тут родился, тут и помру".

— И в мыслях не было обижаться, — отвечаю, — просто он действительно отвлекать вас будет, а это неправильно. Вы скажите, почему вы рекордсменкой стали? В чём ваш секрет?

— Нет никакого секрета, — смеётся, — и разве это моя заслуга? Это всё они. — доярка кивает на бурёнок, — как к ним относишься, так они тебе и отдают. А я знаю, как вам помочь.

— Подоить ещё раз?

— Вы городской, наверное, — хохочет Агриппина, — Второй раз только вечером доить можно будет. Но у нас здесь есть несколько молодых коров, которые недавно отелились. Я их раздаиваю, готовлю к постоянному доению.

Она сворачивает к одной из коров, присаживается возле неё и сильными движениями рук массирует вымя.

— Погодите! — я замеряю экспозицию.

Света достаточно, но, на всякий случай, беру 130-ю плёнку. Всё-таки помещение. Источники освещения со всех сторон, явных теней нет. Это и хорошо — много деталей, и плохо — картинка может выйти "тусклой", недостаточно контрастной. Для газеты будет полный провал.

Раскрываю шире диафрагму, оставляя в резкости расстояние не больше метра. Белая корова, белый халат, белые стены коровника… И это с новой камерой, которая ещё хрен его знает, как себя поведёт.

— Давайте, делайте всё, как обычно, — говорю.

Агриппина подставляет подойник и уверенными, но мягкими движениями начинает доить. Упругие струйки ударяются в дно с металлическим звоном. У неё очень сильные ладони. Вздумай мы вдруг побороться на руках, она уложила бы мой кулак за пару секунд.

Снимаю, делая по нескольку дублей с разной выдержкой. В последнем заведомо пересвечиваю. Кадры интересные, но, думаю, до меня так снимали доярок не одна сотня фотографов.

Женщина вдруг встаёт.

—Это всё? — удивляюсь.

— Дальше машинная дойка, — поясняет она.

Доярка снимает со стены приспособление со стальными колбами и подключает его к длинной трубе, идущей через весь коровник. Молоко весело пузырится в прозрачном шланге. Корова недовольно переступает с ноги на ногу и машет хвостом.

— Василисушка, — ласково говорит доярка, — не бойся… всё хорошо… Они сначала шума боятся, — поясняет она мне. — Надои падают. Могут вообще доиться перестать. Я и приучаю потихоньку.

Она берёт низкую скамеечку и садится прямо перед коровьей мордой. Шепчет что-то. Поглаживает рогатую голову.

— А если перестаёт доиться, что будет? — спрашиваю.

— На бойню отправят, — просто отвечает Агриппина, —У других семь из десяти раздаивается, а у меня — каждая.

Корова по имени Василиса вытягивает шею и тычется мордой доярке в щеку.

— Щекотно, глупая! — хохочет та.

Вот оно. Стоп! Снято.

Уколов нарезает круги вокруг УАЗа. Увидев, что я выхожу, он кидается в коровник, как акула, почуявшая свежую кровь.

— Ну что, дед ничего не заподозрил? — спрашиваю Толика.

— Не-а, — безмятежно машет водитель, — Поворчал, что я за транспортом не слежу, и успокоился. Светлая у тебя голова, стажёр. На моей памяти, Уколыча ещё никто не укрощал.

Понятное дело, в редакционной машине ничего не ломалось. Весь план я придумал и обсудил с Толиком, пока патриарх районной журналистики бродил по полям. И совесть моя спит по этому поводу сладким сном. О таких поездках договариваются "на берегу" или предупреждают заранее.

И если ты не ставишь границы дозволенного сам, их ставят за тебя. Причём там, где ты не хотел бы их видеть.

Уколов молчит добрую половину обратного пути. Даётся ему это не легко. Неуёмная натура требует выхода.

— Снял то, что нужно? — спрашивает.

— Снял.

— Приглянулась тебе Агриппина, что ли?

— С чего это? — офигеваю от такого предположения.

— А чего тогда хвост распустил?! — старикан сверкает очками, — "Посидите в машине… так быстрее будет..." Слыхал, Толик?! Меня, заслуженного журналиста Союза за дверь выставил!

— Да я не…

— Баба она видная, — Уколову очень нравится собственная версия событий, — но ты гляди, у ней муж — моторист. Он тебя одним мизинцем размажет. На вот бутерброд, покушай… Не вести домой же…

Похоже, ветерану журналистики мы с Агриппиной кажемся одного возраста. Безнадёжно молодыми.

К редакции мы подъезжаем без десяти пять. Преисполнившись уважения, Толик подбрасывает меня до дома. Переодеваюсь и несусь сломя голову.

Николай хмуро ждёт меня у райотдела.

— Пришёл всё-таки, — говорит он.

Взгляд его мне не нравится.