Глава 8

Фотограф вскидывает глаза и тут же опускает их обратно. Он уже за свои прегрешения получил сполна, и вякать вперед начальства не решается.

— Явился, значит, с повинной, — веселится Ваграмян.

— Совесть замучила, — киваю, под изумлённым взглядом Подосинкиной, — коллега же лицо материально-ответственное. За поломку у него из получки высчитают, наверное. Неправильно это. Если я виноват, то сам и возмещу стоимость ремонта. Согласно квитанции из мастерской.

Вытаскиваю из кармана смятые бумажки. Вчера вечером я разорил копилку. Не в виде мещанской свинки, а пролетарскую двухлитровую банку из-под кабачковой икры. На столе оказываются в основном смятые рубли и пара зелёных трёх. Крупная пятикопеечная монета катится к Ваграмяну и противно дребезжа останавливается перед ним.

"Коллега" лупает глазами.

— Там незначительная поломка была, — встревает ответственный секретарь, ещё сильнее поджимая губы, — наш сотрудник исправил её своими силами.

Я даже не сомневался в этом. Если бы рукожоп действительно разгокал камеру по пьяному делу, то никаких снимков на неё сделать бы не смог. А намеренно ломать казённое оборудование, чтобы прикрыть свои косяки, это за гранью добра и зла. Кто бы ни брал в руки камеру на съёмках, отвечает за неё всё равно фотокор. Нормальный фотограф на мероприятиях даже в туалет с камерой ходит.

А свалить съёмочный брак на глюк оборудования — милое дело. Тем более, когда крайний нашелся.

— Фууухх… какое облегчение, — говорю, — значит, материального ущерба никто не понёс? Только моральный?

— А топливо как же?! — возмущается секретарь, — машину редакционную туда-сюда гоняли…

— Ну, машина, допустим, наша была… — вижу, как приосанивается Молчанов.

— Рабочий день у сотрудника насмарку… вёрстку менять пришлось… — не унимается тётка, — плёнка… бумага… реактивы…

— То есть вы до самой печати фотографий поломку не заметили?! — изумляюсь, — что за поломка такая? Может, вы уже со сломанной камерой приехали?!

— Вы на что намекаете, молодой человек?!

Забавно, что словесная схватка происходит исключительно между мной и женщиной с "вороньим гнездом" на голове. И Молчанов и Ваграмян смотрят на нас с интересом, словно полководцы, выставившие своих ратников перед битвой. Невместно людям такого уровня напрямую спорить. А так, самый раз.

— Товарищ фотограф и до встречи со мной снимки делал, — говорю, — давайте убедимся, что там всё в порядке. Для очистки совести и его доброго имени.

— Да как ты смеешь?! — тётка переходит на ультразвук, — Сергей Владимирович, как у вас в районе ведётся воспитательная работа с комсомольцами?!..

— Что, Эдуард Ашотович? — игнорирует её Молчанов, — Джентльменам верят на слово? Тогда им и масть прёт?

Не пойму, верит ли мне первый секретарь, или просто жестоко троллит областное начальство. А ещё догадываюсь, что со статьёй про колбасную фабрику облажались обе стороны. И Молчанов, как опытный аппаратчик не упустит возможности перевалить ответственность на газету. Вон какой у него в улыбке оскал прорезался.

— Покажите им, Изольда Константиновна, — Ваграмян тоже не сводит взгляд с Молчанова, — пусть эти Фомы Неверующие убедятся.

— Вот! — она открывает картонную папку с завязочками, вытаскивает пачку снимков и кладёт перед Ваграмяном. — До поломки Виталий успел сделать только фото выпускного класса. Как вы можете убедиться, оно в полном порядке. А вот что потом.

Над фотографиями старательно трудились, но не смогли их "вытянуть". Ни хрена на них не пропечаталось. Какие-то бледные силуэты, слившиеся с фоном.

— Посмотри какой фото! Конфэта! — Ваграмян торжествующе двигает снимок к нам.

От восторга у него даже акцент прорезается. А может, дурачится он так.

Фото и правда получилось на славу. Чёткие, объёмные фигуры выпускников, настолько живые, словно они сейчас пошевелятся. И краше всех в первом ряду улыбается Лидочка Лиходеева.

— Его нет на фотографии! — Подосинкина распахивает глаза, словно сейчас разгадала сложнейшую загадку и ждёт, что ей дадут за это большую шоколадную конфету.

— Кого нет? — Ваграмян недоволен, что кто-то портит его триумф.

— Альберта! — Подосинкину уже не заткнуть. — Единственную удачную фотографию сделал Альберт! А ваш хвалёный специалист привёз дерьмо!

Она вскакивает с места и трясёт фотографией перед носом у комиссии. Всё её волнение в этот момент прорывается наружу, и няша за словом в карман не лезет.

— Выбирайте выражения! — визжит "воронье гнездо".

— А ведь и правда нет, — Молчанов ухмыляется и бросает фотку перед Ваграмяном, за уголок как козырного туза. — Удивительно, правда?

— Покажи остальные, — бросает Ваграмян.

— Я их не распечатал, — подаёт голос фотограф. — Выбрал самую удачную.

— А контрольный лист распечатали? — встреваю.

— Да, — упавшим голосом отвечает.

— Можно посмотреть?

Про "контрольки" рассказывал мне отец. В большинстве газет это считалось обязаловкой. Перед тем как делать полноразмерные кадры на одном листе фотобумаги распечатывали содержимое всей плёнки целиком. Для этого её укладывали полосками прямо на фотобумагу и засвечивали с увеличителя.

Получался лист с миниатюрами, совсем как в современном фоторедакторе. На нём ответственный секретарь, в данном случае эта самая тётка с "вороньим гнездом" на голове отбирала удачные кадры и давала задание распечатать их уже с учётом вёрстки номера.

Иногда обходились и без этого. Но тут, очевидно, не царское это дело — негативы на просвет разглядывать или в фотолаборатории торчать. Так что дама видела все кадры, но не придала значения тому что выпускников удалось снять только со второго раза. Кто там на миниатюре разберётся, есть ли в кадре Алик Ветров, или нет.

— Изольда Константиновна?

Секретарь вытаскивает лист с отпечатанными миниатюрами. Два первых кадра откровенно бракованные. Жёсткий пересвет и "мягкий фокус", другими словами, резкость оставляет желать лучшего.

Она зыркает на фотографа, так что тот ещё сильнее вжимает голову в плечи.

— Хорошее фото, — неожиданно открывает рот молчавший до этого момента инструктор обкома, — у вас талант, молодой человек.

Его слова подводят черту под всем разговором. Тётка сжимает губы, так что они превращаются в узкую полоску. Ваграмян раздувает от гнева ноздри, а фотограф усиленно старается сделать вид, что его вообще нет в помещении.

— Подождите меня, товарищи,— оборачивается к нам Молчанов, — нам с Эдуардом Ашотовичем переговорить надо.

Нас самым вежливым образом выставляют за дверь. Мы своё дело сделали, теперь большие дядьки торговаться будут.

— Рад был познакомиться, — дружелюбно улыбаюсь.

Подосинкина встаёт и молча кивает. Видно, она уже со всеми знакома, или же этому обстоятельству совершенно не рада.

В коридоре она замирает и в растерянности вертит головой. У няши вид человека, который получил амнистию уже на эшафоте и теперь не представляет себе, как жить и что делать дальше.

— Пошли, — беру её за запястье и веду к лифту.

— Куда? — она переставляет ноги словно кукла, — Сергей Владимирович сказал подождать...

— Но не в коридоре же, — загружаю её в кабину и тычу на кнопку второго этажа.

Плохо, конечно, без сотовых телефонов. Освободится Молчанов раньше времени и будет нас ждать в машине, а мы и не узнаем об этом.

Но полчаса у нас есть железно. Быстрее эти волчары друг от друга не отцепятся. Ваграмян обмишурился по полной программе. Статья не вышла по вине редакции, сотрудник заврался, ни в чём не повинная Подосинкина едва не пострадала.

Теперь первый секретарь будет выбивать из областной прессы бонусы и преференции. А присутствие обкомовского работника только добавляет этим переговорам легитимности. По крайней мере, так было в мои времена, будь на его месте чиновник из администрации. Не думаю, что с тех пор их функция сильно изменилась.

Чем дальше мы идём, тем сильнее чувствуется запах сдобы, ванили и корицы. Столовая "Дома Печати" славилась на все окрестные районы. Сюда бегали обедать сотрудники трамвайного депо, конторы строительного треста, текстильной фабрики и ещё кучи разных мест. В суровые девяностые, когда прессе дали свободу, прежде всего от денег, мне казалось, что именно столовая поддерживает предприятие на плаву и приносит наличку в истощившиеся закрома.

Её главным коньком была выпечка. И не какие-нибудь ватные круассаны, которые рассыпаются в руках, не успев попасть в рот. Здесь пекли плюшки, ватрушки, рогалики, коржики, баранки… Всего и не перечислишь. Можно было неделю питаться одной выпечкой и ни разу не повториться в заказе. Мой приятель Вовка Севастьянов, перейдя на постоянную работу в "Дом Печати", за пару месяцев набрал лишних пять кило. Старожилы говорили, что традиция эта осталась с советских времён, и, оказывается, не врали.

Для отходняка после стрессовой ситуации, быстрые углеводы — самое лучшее средство. А на женский организм действуют круче алкоголя. "Гормон радости" в чистом виде.

— Ты бывал раньше в "Доме печати"? — удивляется няша.

— Нет, конечно.

— А откуда знаешь, где буфет?

Журналистская въедливость пробуждается у блондинки в самое неподходящее время.

— По запаху нашёл!

Столовая это, а не буфет. В буфете готовым торгуют, а тут с пылу с жару. Сейчас это богатство для посторонней публики закрыто. Работает только на журналистскую братию, которая в Советском Союзе всегда содержалась в условиях тепличного микроклимата.

Я беру четыре рогалика с корицей. Их принесли из недр столовской кухни прямо при нас, и они ещё горячие. До буржуйской привычки наливать кофе в чашки или кружки здесь пока не доросли. Так что нам достаётся кофе со сгущёнкой в гранёных стаканах.

— Рубль двадцать четыре копейки, — выдаёт мне румяная женщина в странном белом головном уборе, похожем на чепчик и на пилотку одновременно.

Понятия не имею, много это или нет. Совершенно не могу привыкнуть к советским деньгам. Пока главное, что хватает.

Няша лезет за кошельком, но я царственным жестом отсчитываю нужную сумму.

— Сэкономленное, всё равно что заработанное, — глубокомысленно сообщаю ей.

— Ты серьёзно хотел заплатить за ущерб?! — Подосинкина вспоминает о том, что было в кабинете и кривится, как от больного зуба.

— Марина, ну какой ущерб? — удивляюсь, — разве я что-то ломал? Я точно знал, что когда выпустил из рук камеру, она была в порядке. Ты рогалик попробуй.

— Я не ем мучного, — говорит няша и тут же откусывает уголок рогалика, — ну разве что чуть-чуть… м-м-м…

— Как ты думаешь, что у него с камерой случилось? — интерес к жизни возвращается к блондинке с каждой поглощённой калорией.

Я не думаю, я знаю. Криворукий товарищ не соизволил проверить настройки на своей камере, и продолжил лупить кадры, считая, что сработает "автомат". А освещение в коровниках, цехах и кабинетах совсем не такое, как на улице в солнечный день.

Не то, чтобы я нарочно не вернул объектив в исходное положение. Скорее просто представить себе не мог, что такую технику доверят полному идиоту.

— Понятия не имею, — пожимаю плечами. — Пьяный был, наверное.

Незадачливого коллегу мне абсолютно не жаль. Одно дело — накосячить. Это случается с каждым. Совсем другое, свалить свою вину на постороннего. Подосинкину точно сегодня бы сняли. Для этого товарища из обкома и пригласили.

— А как у тебя такой снимок вышел?! — перескакивает она.

— Так я давно фотографией занимаюсь, — набиваю себе цену, — тут главное — чувствовать фактуру. Это ведь не просто на кнопки нажимать. Это искусство.

— Даже фото товарища Долгополова в его кабинете, искусство? — няша сверкает глазами.

— Почему нет? — пожимаю плечами. — Во-первых, не обязательно в кабинете. Он может быть в цеху с передовым оборудованием, или на складе рядом с продукцией. А ещё лучше с сотрудниками во время обхода. Во-вторых, главное в фото — передать характер. А сейчас в газете это простая иллюстрация. Чтоб лицо не перепутали. Как в "Их разыскивает милиция".

Няша хохочет, приступая к очередному рогалику.

— А ты его сфотографировать сможешь? — хитро блестит глазами.

"На слабо" меня решила взять? Прихлёбываю кофе, а в душе ликую. Моя выходка приносит свои плоды. Пока ещё весьма смутные, но из мрака неизвестности я уже вылез. И засветился знатно.

— Я-то смогу, только кто меня к нему пустит? — резонно возражаю. — опять же, не на "Смену", его снимать. Тут нормальное оборудование нужно, а оно больших денег стоит.

Подосинкина открывает рот и тут же замолкает.

— Пойдём, — говорит она, — а то без нас уедут.

Как в воду глядит. Когда мы спускаемся на первый этаж, чёрной начальственной Волги на парковке не обнаруживается. Подосинкина паникует. Я обегаю всё здание по кругу. Пусто.

— Молодые люди! — кричит нам от порога вахтёрша. — Вы не из Берёзова?

— Оттуда! — говорю.

Пожилая женщина крайне возмущена и нашим поведением и тем, что ей пришлось покинуть свой пост. Сподвигнуть на такое её могли только события чрезвычайной важности.

Советские вахтёры, это особая каста. Мне порой кажется, что их, вместе с гардеробщицами и уборщицами воспитывают в особом закрытом учебном заведении, где прививают чувство собственной исключительности и презрения к окружающим.

Удивительно, что Союз распался, а этот подпольный ВУЗ, судя по всему, продолжает существовать.

Вахтёрша оглядывает нас с головы до ног, словно оценивает, достойны ли мы полученной информации, и сообщает:

— Ваш руководитель по делам отъехали. Велели передать, чтобы вы здесь были ровно в 13.00.

— Да что за день такой?! — Подосинкина разворачивается ко мне едва ли не со слезами.

— Нормальный день, — отвечаю. — солнечный. Пошли погуляем?

Да, я пофигист. Тем более что всё прошло хорошо, со мной симпатичная девушка, а до "Времени "Ч" ещё больше часа.

— Пошли, — соглашается редакторша.

Я бы охотно сейчас прошвырнулся по магазинам. Купил бы себе кроссовки, если бы хватило денег. Или хотя бы приценился и выяснил, что вообще сейчас есть в свободной продаже. Но из магазинов сейчас даже в областном центре есть только ЦУМ и пара универмагов. И до каждого из них ехать на автобусе не меньше получаса.

Так что мы просто переходим дорогу и оказываемся в парке "Молодёжный". Я с умилением смотрю на жидкий поток машин. Едут Москвичи, "копейки", нередко мелькают двадцать первые Волги с оленем на капоте. Раскатисто звенит трамвай.

В парке я вижу тележку с мороженым и едва не бегом бросаюсь к ней.

— Эскимо есть?

— Вам тут что, Мааасква? — сурово отвечает мне продавщица.

У неё молодое, но уже усталое от жизни лицо. Ярко-синие веки и брови с комочками туши.

Сзади хихикает Подосинкина.

— А что есть?

— Глаза разуйте, — продавщица тычет пальцем вниз.

— Два пломбира.

— Мелочи нет!

Глядя на цену, разгадываю нехитрый маркетинговый ход. Пломбир стоит девятнадцать копеек. Если покупатель отказывается от законной сдачи, то копейка с каждой порции остаётся работнице прилавка. Курочка, как говорится, по зёрнышку.

Отдаю сорок копеек и получаю, наконец, в руки долгожданные вафельные стаканчики. На каждом сверху бумажная нашлёпка. Очевидно, чтобы микробы не насыпались.

Ничто не способно испортить мне сегодня настроение. Идём с няшей по аллее. Парк только недавно построили. Деревца вокруг маленькие, некоторые посадили только в этом году, они подвязаны к деревянным кольям цветными тесёмочками.

Мимо нас важно проходят молодые мамаши с колясками. Детвора играет в классики, расчертив мелками на асфальте квадраты.

Мы едим мороженое. Особой разницы с современностью не замечаю. Да я никогда и не был особым ценителем.

Навстречу попадается компания молодёжи. Пёстрые, лохматые в широченных джинсах клёш. Пялятся на нас и что-то обсуждают. Наверное, в их глазах мы выглядим странно. Эффектная блондинка и типичный ботаник. Возмущённая Подосинкина берёт меня под руку.

После этого все встречные девушки глядят на меня с интересом. Срабатывает инстинкт: "если у этого парня клёвая девчонка, значит, что-то в нём есть".

— Странный ты, — говорит Марина, — хотя нет, необычный.

— Чем же? — удивляюсь.

— Я знаю прекрасно, что ты только в этом году школу заканчиваешь, — объясняет, — а чувствую я себя рядом с тобой так, словно ты старше меня лет на десять. Я так спокойно себя чувствовала только рядом с отцом или старшим братом. А он, между прочим, капитан второго ранга.

Вот ведь женская интуиция! Готовлюсь сказать какую-нибудь забавную глупость, как вдруг нас перебивают.

— Воркуете, голубки?! —голос наглый и пьяный.

На лавочке сидит давешний фотограф. Виталик, так вроде его называла ответственный секретарь. Да он изрядный пошляк, всплывает в голове фраза. Разве можно так нажраться за полчаса?

В руке у Виталика винная бутылка. Он запрокидывает голову, вливая в глотку последние капли, и я вижу этикетку портвейна "три топора".

Он резко бьёт пустой бутылкой о каменный угол скамейки. В руках остаётся "розочка" с отколотыми краями. По запястью Виталика стекает кровь. Он порезался, но этого не замечает.

— Гниды, — он поднимает на нас залитые красным глаза, — из-за вас меня из редакции уволили. Вы мне, суки, жизнь сломали.