Глава 12. Пещера одинокого медведя

Вероника четко ощущала, что все-таки свихнулась. Говорят, сумасшедшие неспособны уловить свой сдвиг, но она чувствовала. Задницей, которую жёстко наминали горячие мужские руки. Сердцем, которое заходилось, как мотор скоростного болида. Оттаявшим носом.

Сегодня Руслан даже пах не так, как всегда. Не было ничего постороннего. Ничего, что могло бы дать повод для обиды. Только собственный аромат, немного терпкий, мужской. И запах мороза. Будто он тоже просидел час в чистом поле, считая снежинки.

Невозможно было противостоять этому запаху, рукам и собственному сердцу. Вероятно, сказывался аффект. Радость от внезапного спасения. Во всяком случае, такая теория хоть немного оправдывала позорное поведение самой Вероники.

А позорным было все. И то, как замерзшими ладонями забралась под мужское пальто. И то, как стонала, лаская пальцами все эти горячие совершенные кубики. И то, как разрешала изводить себя самой мазохистской формой петтинга на свете.

Лучше бы он ее просто трахнул. По уже опробованной методике заткнул бы рот поцелуем, а другое влажное и жаждущее местечко – своим крупнокалиберным агрегатом. Но этот скот... Это чудовище... Он сквозь одежду пальцами и злыми укусами совершал с ней такое, что даже шпильки на сапогах, наверное, накалились докрасна.

Вероника и не подозревала, что где-то в недрах Бадоевской черепной коробки живет такой извращенец. Она свято верила, что он солдафон, громила и отбойный молоток, когда дело касается ласки. Но там, на заднем сиденье машины, мир перевернулся.

Не позволяя таксисту увидеть хоть миллиметр голой кожи своей женщины, Руслан кончиками пальцев доводил его до состояния готовой к старту ракеты. Трогал те места, где все горело от желания. Хриплым шепотом угрожал расправой такими способами, о которых сама готова была умолять. И целовал...

Целовал глубоко. Не сминая волю, не подчиняя, как раньше, а лишь дразня. Растирал сквозь свитер и белье грудь. Сжимал между пальцами чувствительные вершинки. Терся твердым пахом о развилку ног. И языком нежно, ласково творил волшебство во рту.

Если это была плата за прошлую близость без прелюдии, то он и расплатился, и переплатил. Спустя несколько минут наедине Вероника готова была отдать таксисту все деньги, что лежали в сумочке, подарить свою банковскую карту, лишь бы только прогулялся куда-нибудь подальше.

Корона «гордой и независимой» ржавой железякой валялась у ног. И секс в машине, до которого никогда прежде не опускалась, уже не казался таким уж пошлым, негигиеничным и безобразным.

Душа требовала забыться. А тело – того самого безобразия.

Но когда Бадоева интересовали ее желания?

– Смотрю, ты согрелась? – Когда женские пальчики принялись расстегивать пряжку на его брюках, монстр первым прервал поцелуй и перехватил ее пальцы.

– Еще не совсем.

Веронику трясло, и пусть теперь не от холода, но так же сильно.

– А по ощущениям очень даже. И течешь как мартовская кошка. Крышу рвет от твоего запаха.

Гад намотал хвост на кулак и, любуясь, заставил запрокинуть голову.

– Если ты сейчас остановишься, я тебя прокляну. Клянусь, это будет самое ужасное проклятие, какое только возможно. В монахи сможешь пойти или чужих жен в гаремах стеречь.

Острые ногти предупреждающе прошлись по каменному торсу и замерли лишь возле шеи.

– Хрен я теперь остановлюсь. – Бадоев сам, словно большой кот, почесался щетиной о ногти. – И выгнать больше не сможешь. – Приблизился губами к ее левому уху. – Но драть тебя публично я не буду. Диагноз не тот. Сама знаешь.

– Ах так!..

Вероника вспыхнула. От стыда и возмущения – сама понять не могла.

– Так?

Мерзавец второй рукой обхватил ее за спину, не позволяя сдвинуться.

– Всё, я передумала! Иди к черту!

Она все же дернулась. Попыталась слезть с проклятых колен. Убраться подальше от этого тела. Чтобы не чувствовать больше ничего и не хотеть никаких глупостей.

Обидно было. Снова до слез. И ведь сама позволила себя трогать. Сама подначивала. Да еще угрожала расправой, если остановится.

Точно пора было палату присматривать. И смирительную рубашку помоднее, чтобы прятать предательские руки от этого гада.

– У черта я уже был. Мне там не понравилось. В тебе гораздо лучше. И тесно как в раю.

– Ты... Ты... Губу закатай! Твой поезд ушел. Ту-ту!

Переносицу ломило немилостиво, а глаза болели от желания расплакаться. Такого позора Вероника не испытывала никогда. И ведь подумать только, кто довел! Самый неромантичный, грубый и нахальный мужчина на свете.

– Мой поезд лишь прибыл.

Оставив, наконец, ее несчастные волосы в покое, Руслан махнул замерзшему таксисту. А потом сам аккуратно усадил свою ношу рядом. Бедром к бедру. Плечом к плечу. С лапой на колене.

– Вот только сейчас вещи заберем. – Успокаивающее погладил по ноге. – Заселим тебя куда следует, и такое «ту-ту» устрою, что будешь молиться о зале ожидания.

В ответ так и хотелось послать его снова. Но не к черту, а подальше – туда, куда сам регулярно отправлял своих подчиненных. Ради Бадоева Вероника бы пересилила себя и забила на все правила приличия. Но таксист вернулся слишком быстро. А тугая пружина внизу живота сжалась настолько болезненно и сладко, что вместо проклятия запросто мог вырваться стон. И раскрывать рот стало опасно.

* * *

Когда такси подъехало к дому, первой мыслью Вероники было забаррикадироваться у себя в квартире и не собирать никаких вещей. Она даже представила, как подпирает дверь тяжелой тумбочкой.

Но гневные фантазии так и остались фантазиями. С грацией бегемота Бадоев вломился в коридор следом за ней. Словно у себя дома, плюхнулся на диван. И, показав на часы, сухо выдал:

– У тебя пятнадцать минут. Бери самое необходимое. Если что-то потом понадобится, купим.

Мечта, а не мужчина! И слова правильные нашел: «бери», «купим». Так и напрашивался на жест из оттопыренного среднего пальца.

Никакая голая грудь с каменным прессом уже не отвлекала бы внимание Вероники от такого художественного выражения своих эмоций. Но на грудь она даже взглянуть не успела.

Отдав приказ, Руслан достал из кармана телефон и словно самый главный аргумент водрузил на обломки кофейного столика ноги.

Босые!

Совсем!

С крупными ровными пальцами и розовыми, как попка младенца, пятками.

Сразу вспомнились слова Лены о носках в кровати, и вместо возражений изо рта вырвался нервный смешок.

– А ты подготовился. – Обхватила себя руками.

Оторвавшись от экрана, Руслан вопросительным взглядом прошелся по хозяйке квартиры, по своим стопам и, будто прочел мысли, хищно осклабился.

– С тобой опасно расслабляться. Лучше сразу быть готовым ко всему.

– А еще совсем не нужно интересоваться мнением. «Пришел, увидел, победил».

Удивительно, но только сейчас Вероника задумалась над тем, что никаких особых причин съезжать из квартиры у нее не было. Вчерашняя ситуация с Фольксвагеном могла оказаться случайностью. Сегодняшняя – исключительно ее виной.

Если, конечно, Бадоев ничего не скрывал. И за всеми его диагнозами не стояло что-то другое... Опасное, профессиональное.

Нужная мысль так и витала где-то рядом. Как невидимый удав, оплетала тело смутными догадками. Стоило лишь немного расспросить одного твердокаменного мерзавца... Правильно поставить вопросы.

– Уже десять минут, – сбивая с размышлений, прогрохотало рядом.

– Что?!

Пустой чемодан выпал из рук. Вероника сама не заметила, как достала его из шкафа.

– Тяжелый случай. – Под жалобный скрип пружин Руслан встал с дивана и подошел к ней. – Пожалуй, время закончилось. Дальше я сам.

Вместо нормального диалога с вопросами и ответами, возможно, первого у них, этот монстр отобрал чемодан и раскрыл шкаф.

То, что произошло дальше, повергло Веронику в священный ужас. Дорогое белье, дизайнерские платья, домашние тапочки – все это без заморочек на сортировку и упаковку кучей упало на дно чемодана. Сверху прижалось крышкой. В полной тишине вжикнул замок. И хозяйку квартиры вместе с вещами самым позорным способом – под мышкой – вынесли в коридор.

От шока она не смогла ни вскрикнуть, ни дернуться. Догадки, которые еще недавно крутились в голове, бесследно испарились.

А в следующий раз способность здраво рассуждать вернулась к Веронике только утром.

Это было не самое легкое пробуждение в ее жизни.

Вместо любимой компактной кровати она лежала на гигантском квадратном сексодроме. Растрепанная, в неудобной позе, словно поломанная игрушка.

Вместо вида из спальни на уютную маленькую гостиную перед ней оказался огромный зал с кирпичными стенами, боксерской грушей и диваном размером со взлетную полосу.

Вместо жилой высотки за окном – снег. Много снега. А еще вершины елок, дым из труб. И ничего, напоминающего город.

Какая-то абсолютно незнакомая реальность.

Впрочем, не это все оказалось самым страшным.

Сразу после сонной рокировки на местности начали вспоминаться события прошедшего дня и ночи. От пошлых картинок в голове щеки тут же вспыхнули огнем. Пальцы сквозь странное сопротивление потянули одеяло вверх, до самой макушки. И во второй раз в жизни Вероника пожалела о своей потрясающей памяти.

Нервная система просто умоляла о спасительной амнезии. Непонятной ломотой в теле, тянущей болью между ног заклинала все забыть и не думать о прошлом.

Это была неравная борьба с самой собой. Но мерное сопение рядом и упирающаяся в копчик слишком знакомая бархатная штуковина не позволили стереть из памяти ни секунды. Ни то как ехали в этот странный загородный поселок. Молча. Снова вместе на заднем сиденье. Готовые в любой момент взорваться, как две пороховые бочки с подожженными фитилями.

Ни то как дверь машины открылась возле огромного, огороженного высоким забором коттеджа и Бадоев первый раз в жизни подал ей руку.

Ни то что случилось после… сразу за воротами коттеджа. Хотя приличной женщине нельзя было такое вспоминать. И ни за что на свете не стоило в таком участвовать!

* * *

Ноги Вероники как оторвались от земли за калиткой участка, так больше с твердой поверхностью и не встречались. Ни с плиткой в коридоре. Ни с паркетом в гостиной. Ни с пушистым ковром в спальне.

Они в принципе зажили своей собственной насыщенной жизнью. Иногда стучались коленями о всякие вертикальные поверхности. Иногда взлетали выше ушей. Иногда складывались в букву «М».

Постоянным были лишь сильные ладони на ягодицах и мощное, интенсивное трение между ног.

Трение началось буквально на крыльце дома. Вероника не помнила, куда делся чемодан, и вообще не знала, какая судьба его постигла. Но эротическое турне по берлоге одинокого медведя стартовало еще до двери.

Именно на пороге этот извращенец совершил свое первое над ней издевательство. В ответ на нежелание раскрыть рот и впустить язык он сдернул вниз женские брюки, набрал с ближайшего куста пригоршню снега и резко опалил этим холодным комом ягодицы.

Женский вопль слышали, наверное, самые дальние жители поселка. Вероника думала, что сердце остановится. От такой подлости у нее не то что рот – все чакры раскрылись.

Чуть связки не сорвала. Но всласть проораться ей, конечно же, не дали. После первых двух нот загребущие лапы принялись интенсивно наминать зад. Сжимали нежные половинки так, словно тесто месили. А язык троянским конем ворвался в рот.

Возможно, стоило ещё побороться за себя. Хотя бы укусить этого гада. Не так стыдно было бы потом перед тараканами в голове. Однако Бадоев даже помечтать о мести не позволил. Горячее дыхание заменило кислород, и настойчивый язык быстрыми влажными движениями спалил к чертям всю систему безопасности.

Проводка искрила серебристыми звездочками перед глазами. От кончиков рук до кончиков ног словно маленькие шаровые молнии полетели.

Все, что Веронике оставалось, – безвольно висеть на широких мускулистых плечах и мычать, пока язык охреневшего босса ритмично трахал ее в рот и вышибал последние мысли.

В принципе, чтобы кончить, больше ничего и не понадобилось бы. Оттисканная попа снова горела, но уже не от снега. От трения о голую грудь соски набухли и прямо в пах посылали мучительно-сладкие сигналы.

Еще минута-другая, и Вероника позорно обмякла бы в мужских руках. Но за порогом дома у Бадоева как будто стоп-кран сорвало.

Каким-то волшебным образом он расстегнул свои брюки, сдвинул промокшую полоску кружевных трусов в сторону и с отчаянным «наконец-то» опустил Веронику на себя.

Как бабочку на штырь нанизал.

От того, как внутри все расперло, она вначале потеряла дар речи. И без того крупный член Бадоева в этой позе казался совсем огромным. Не ее размер. Слишком длинный и толстый, чтобы войти до упора без боли. А потом это чудовище принялось рычать на ухо всякие пошлости, и боль, будто заговоренная, стала затухать.

Перед глазами поплыло. Между ног позорно потекло. Плавные толчки становились все быстрее и жестче. А в голове вместо извилин радостно забулькала какая-то розовая каша.

– Гад! Сволочь! Животное! Мерзавец!..

Даже ругать его нормально не получалось. Каждое слово вылетало с грудным стоном, словно комплимент. А похотливый монстр и не пытался обидеться.

– Нравится тебе? Да?! – Будто все оскорбления были для него допингом, Руслан ускорялся.

– Ни за что! Скотина! Кобель!

– Скучала по мне? – Вколачивал женское тело то в дверь, то в стену.

– Я тебя ремонт к себе делать позову. – Внизу живота все горело и требовало разрядки, но Вероника ещё держалась. – Вместо отбойного молотка.

– Только с тобой, драгоценная моя. Только в тебе.

Будто ощущал все ее эмоции, Бадоев не давал себе передышки. Как кегли в боулинге, скидывал женской попой книги и кубки с низких полок. Полировал нежными ягодицами обувную тумбочку и журнальный столик. Сместившись в горизонтальное положение, вдавливал Веронику в сиденье огромного дивана.

От той нежности, с какой целовал в машине, не осталось и воспоминания. Веронике порой ударить его хотелось за такой напор, но ударял он. До самой глубины. Ввинчиваясь в тугую плоть. Иногда дразня на входе и тут же погружаясь со звонкой оттяжкой.

Если это был способ свести с ума, то у Бадоева получалось.

Бедра двигались навстречу с сумасшедшей скоростью. Звуки влажных шлепков раздавались в тишине как похоронный марш женской гордости. А то, что происходило с телом, не поддавалось никакому пониманию.

Вероника себя не узнавала. Узкие пальцы выводили восьмерки на горячих мужских плечах, щупали мощные, окаменевшие от напряжения мышцы. А язык скользил по коже. Вылизывал каждый сантиметр, до которого получалось дотянуться. Губы оставляли засосы, будто это был не мужчина, а сладкий леденец. Самый вкусный на свете. Чистый наркотик.

Нет, не она это была. Другая. Дикая.

Не она шептала: «Еще!» – и сама стягивала с себя топ.

Не она била пятками по мужским ягодицам и царапала кожу на голове.

– Да... – Нервы звенели от напряжения.

Лёгкая дрожь с каждой секундой становилась сильнее, полностью лишая контроля над телом. А стоны все больше напоминали вой. Нечеловеческий. Надрывный, какой Вероника никогда не слышала и не представляла, что умеет издавать.

– Хорошая девочка. Горячая девочка.

Такой же безумный. С почерневшими глазами и желваками на скулах, Руслан будто кайф ловил от ее воя.

– Покричи для меня.

Закидывал ее ноги на свои плечи, проникая ещё глубже.

– Давай, добей меня, – хрипел на ухо, размазывая ароматную естественную смазку между ягодиц.

– Отпусти себя! – рычал в шею, проталкивая толстый палец в тугое колечко сзади.

И двигался.

Двигался.

Двигался...

Везде и сразу.

Вынести все эти ощущения было невозможно. Дискомфорт и острое удовольствие сплетались в пестрый клубок. От давления с двух сторон перехватывало дыхание. И сердце билось о ребра так сильно, словно требовало сойти с этого поезда. Прямо сейчас. Куда угодно. Лишь бы только уберечь себя.

Но машинисту все эти желания были до сиреневой звезды.

Диван держался. Бедра вколачивали член все быстрее и глубже.

И, как рыба, выброшенная на берег, Вероника жадно хватала ртом воздух. Загибалась. Колотилась от невозможного, безумного оргазма.

Захлебывалась внезапными слезами. Ничего не видела. Ничего не понимала.