Глава 32

Две недели тишины от него.

Две недели погружения с головой в спасительную хирургию, работая почти на износ. Я соглашалась на каждое дополнительное дежурство, забывая про сон. Потому, что в моих сна я видела блеск сияющих глаз, которые убивали, замораживая мое сердце ледяным сиянием. Лишь бы не возвращаться в пустую квартиру. Лишь бы не думать о нем. Лишь бы быстрее забыть и начать жить дальше.

— Евка, — Кирилл подскочил ко мне с очередным стаканчиком кофе, — ты уже еле на ногах стоишь. Устала? Какие сутки дежуришь?

— Вторые. Нет, наверное, третьи. Но я вчера домой ездила на пару часов. А что?

— Ты в своем уме?

— Что не так?

— Ты решила в операционной свалиться? Готова пожертвовать чьей-то жизнью? На себя наплевать, так о пациентах подумай. Им, в отличии от тебя еще хочется жить. Что с тобой такое?

— Я в порядке. — обиженно воскликнула я.

— Я и вижу. Но если через пятнадцать минут ты не поедешь домой, я донесу Павловичу о нарушении графика работы.

— Ты чертов шантажист, Рыжов. — выхватив из его рук кофе, я направилась в ординаторскую, — Замену мне сам ищешь.

— Уже нашел.

— Предатель.

— Я тоже люблю тебя Ева.

Кирилл прав: не стоит себя так загонять. Пора уже глянуть правде в глаза.

Я должна всего лишь поверить, что жизнь не крутится вокруг Гладышева. Я ведь жила раньше, вот и дальше смогу.

Я точно должна суметь.

Благодаря моему другу у меня теперь два незапланированных выходных, и я еще не готова была провести их наедине с собой. Это больно. Невыносимо больно латать дыры в пустой душе.

Резко вырулив руль к объездной, я включила на всю мощь звук магнитолы и устремилась в свою стихию. Громкая музыка всегда успокаивала меня. Она заполняла дыры внутри меня. В голове происходила перезагрузка мыслей, и я не могла ни о чем думать кроме как о рвущихся из динамиков ритмов. Я ехала к отцу. Мне необходимо было почувствовать себя маленькой девочкой, которая верила, что любую проблему в моей жизни сможет решить этот мужчина, забирая своей уверенностью все мои тревоги и переживания. Также как и в детстве крепко прижмет к твердой груди и я смогу поверить, что нет ничего такого, с чем нельзя справиться.

Выруливая на знакомую заснеженную дорогу, я уже начинала дышать полной грудью, а заметив небольшой дом вдалеке, поняла, что улыбаюсь. Несмотря на ранний час, свет в окнах горел, — значит отец не спит. Заглушив машину, я направилась к дому, улыбнувшись тому, что отец как всегда забыл закрыть дверь на ключ.

— Пап, — позвала я, зайдя в дом, — ты опять дверь не закрыл. Ну сколько раз тебе говорить.

Оставив верхнюю одежду в прихожей, я пошла на кухню, где сейчас горел свет.

— Пап, ты слышишь меня? Когда ты будешь закрывать…

Я осеклась на полуслове, потому что на небольшой кухне сейчас стояла неизвестная мне женщина, ловко орудуя лопаткой, переворачивая ароматный блин.

— Здравствуйте, — ошарашено прошептала она, разглядывая меня. — Вы Ева?

Я лишь кивнула в ответ, подавившись рвавшейся наружу фразой, в которой кроме мата не было больше слов.

— Меня Ольгой зовут.

Я опять кивнула, и только потом смогла произнести:

— А где папа?

— Он в душе. — покраснев словно подросток, промямлила женщина, — А мы сейчас завтракать будем. Блины любишь?

Я снова кивнула, усаживаясь на свой любимый стул у окна, и Ольга начала хозяйничать, расставляя передо мной тарелки.

Я уже смогла отойти от шока, и внимательно рассматривала женщину перед собой. Приятная, я бы назвала ее уютной. Домашним теплом веяло от ее виноватой улыбки, когда она, осмелившись, кидала на меня украдкой взгляд. Странно, но мне она понравилась с первого взгляда.

— Я уже бегу, милая, — раздалось в прихожей, и в следующую секунду на пороге маленькой кухни показался мой отец в одном полотенце, повязанном на бедрах.

— Виталик, у нас гости, — прикрыв рот рукой ахнула Ольга, переводя встревоженный взгляд с меня на отца и обратно.

— Ага, папочка, ты бы оделся, чтобы не травмировать детскую психику.

— О, черт, — воскликнул он, заметив меня, и попытался прикрыться руками, чем вызвал только смех, — Евка, я это… сейчас…

Мне было весело наблюдать, смущение отца. Всегда серьезный мужчина, позволявший себе лишь изредка незначительную улыбку, сейчас выглядел совершенно другим. Не было той потерянности, которая застыла в его глазах в последние годы. Он словно помолодел: искры задора мелькали в его глазах. А самое главное он был сейчас счастлив.

Я потянула руку к стопке блинов, и с удовольствием начала есть, задумавшись о том, что за последнее время — это самая нормальная еда, которую я ела.

— Ольга, — окликнула я женщину, — присаживайтесь, а то остынет. Блины просто божественны. Вы простите, что я не жду всех. Просто я прямо с дежурства, и до ужаса голодная.

— Конечно-конечно, — залепетала она, присаживаясь на край стула, не сводя взгляда с двери, за которой слышался шум и бормотание отца, который старался одеться как можно быстрее.

— Привет, малыш, — сказал отец, второй раз появившись на кухне спустя пару минут.

— Привет, — проглатывая очередной кулинарный шедевр, ответила я. — Что нового?

— Евка, — виновато выдохнул он. — Я… это… просто…

— Господи, я думала не доживу до этого момента. Мой отец не может подобрать слов. И как давно?

— Почти год.

— Пап, скажи мне, я что тебе чужой человек?

— Я… — осторожно перебила нас Ольга, — Вам, наверное, надо поговорить наедине.

— Ни в коем случае, — остановила я ее. — Думаю у папы нет от вас секретов. Не то что от меня?

— Ну, Евка, я не знал, как ты отнесешься к этому.

— К чему? К тому, что ты живой человек? Или к тому, что ты нашел силы жить дальше? Это ведь не очередная интрижка, и у Вас, Ольга, на счет моего отца только серьезные намерения?

— Что? — воскликнул отец, закашлявшись, — Ты не против?

— Против чего? — удивилась я. — Только теперь я, наверное, буду звонить заранее, чтобы не увидел в следующий раз чего-то такого, что не стоит видеть ребенку.

— Поговори мне еще, — сдвинув брови воскликнул отец. А в следующую минуту засмеялся.

Я провела в доме отца целый день. Даже вздремнуть успела, после тарелки аппетитного борща и рассказа об их знакомстве. Как выяснилось, с Ольгой отец познакомился, когда его попросили провести беседу с детьми в местной школе, где и работала женщина. Она перебралась в поселок, после смерти мужа, в надежде забыться подальше от людской суеты. Две потерянных души нашли спасение друг в друге, но открыть свои отношения они не могли, так как отец боялся моей реакции, на женщину, которая заняла место матери рядом с ним. У Ольги есть взрослый сын и даже маленький внук, которые живет в соседнем городе, и они уже давно знакомы с отцом.

Я уезжала с мыслью о том, что теперь мое сердце не будет болеть за одинокого старика. А внушительная сумка гостинцев, как назвала это Ольга, помогло мне дать обещание чаще приезжать проведать их.

— Ева, — обнял меня на прощание отец, притягивая в родные объятия. — Ты у меня самая лучшая.

— Знаю, — прошептала я, зарываясь носом в пропахшую родным запахом одежду, — а ты у меня. И знаешь, не потеряй ее. Вроде хорошая.

— Хорошая, — согласился отец, не сводя влюбленного взгляда с женщины, стоявшей на крыльце дома.

Люди имеют право на счастье, даже если уже нет надежды отыскать его. Даже тогда, когда жизнь рушится, и нет возможности жить дальше. Стоит лишь позволить этому случиться. Стоит рискнуть, открыв для любви остатки разбитой души в надежде, что именно этот челок послан нам, чтобы залатать незаживающие раны.

Я уже подъезжала к дому, когда мой телефон разразился громкой мелодией, которая стояла у меня только на одного человека.

— Привет, — поставив на громкую связь лучшую подругу, устало ответила я.

— Привет, Евулька, у меня для тебя такие новости, закачаешься.

— Если твои новости закончатся просьбой подменить тебя на дежурстве, то можешь даже не начинать. Рыжов меня сегодня шантажом заставил уехать из больницы. Так что у меня теперь два законных выходных и запрет на появление в больнице.

— Ой, ладно тебе.

— Лена, не тяни. Давай без прелюдий.

— Вечно ты кайф ломаешь. Короче, слушай, я сегодня к главному ходила, и услышала, совершенно случайно если что…

— Ленка?! — уже злясь на ее болтливость прервала я нескончаемую речь. — Мне парковаться надо, так что выкладывай побыстрее.

— Ладно, короче я слышала, как они обсуждали, что бригада доктора Келер сейчас находится в нашем городе.

— Ничего себе, — воскликнула я в трубку. Я восхищалась этим хирургом. Поговаривали, что за свою жизнь он провел сотни операций, и ему нет равных. Его называли богом хирургии, и побывать на его операциях, даже в роли обычного наблюдателя мечтал каждый мне знакомый хирург. — А где он будет? Я не слышала, чтобы что-то такого масштаба намечалось в последнее время. Неужели только проездом

— Вот и я посчитала, что это более чем странно, поэтому не удержалась, чтобы не выпытать Катерину. Ты ведь знаешь, что секретарь — это не только уши, а при удачном подходе еще и поиск недостающей информации любого руководителя.

— Опять? Не тяни.

— Евка, у тебя совершенно нет терпения. Короче, я выведала, что он приехал для консультации самого Гладышева. Оказалось, что с ним что-то случилось, и он находится в своей личной клинике. Ну, Влад твой там еще работает. Евка, ты слышишь меня?

Нет, я не слышала. Я пыталась успокоить дрожащие руки, крепко уцепившись в оплетку руля.

— Да, да, Лена, все хорошо, — сдерживая волнение, прошептала я. — Давай завтра поговорим.

Я отключила телефон и уставилась в лобовое стекло машины. Мне хорошо был виден одинокий фонарный столб у моего подъезда, сил которого никогда не хватало, чтобы справиться с темнотой. Но сейчас он выполнял другую роль. Он освещал волшебный танец одиноких снежинок, которые совершая великолепные па спешили закончить свою короткую жизнь под ногами спешащими по своим делам прохожими. Я наблюдала за ними, чувствуя, как по щеке бежит одинокая слеза.

Я должна увидеть его.

Должна узнать, что у него все в порядке.

Знаю, что обещала себе. Клялась, что забуду. Внушала, что смогу жить дальше.

Да, я лгунья.

Самая настоящая лгунья, потому что врала сама себе.

Ничего уже не будет как раньше. Ничего не вернется и не забудется.

Я уже другая.

Я — измененная. И это он изменил меня, вырвав из груди мое сердце, забыв вернуть назад.

Дрожащими руками я потянулась к телефону, набирая номер, который так и не смогла стереть из памяти как ни старалась.

Гордость?

Да к черту эту гордость, когда длинные гудки уничтожали меня, сливались с бешеным ритмом сердца, которое рвалось из груди в муках ожидания.