Глава 17
Уверенная русоволосая грудастая деваха в красивом синем сарафане и расшитой по вороту и рукавам белой блузе стояла с царственным видом перед псом смердящим, коим, образно говоря, и была для неё иномирянка.
-Надо же, какие гостюшки-то у нас… Сама барыня колченогая приперлась…Сподобилася, значится…– надменно протянула Степанида (а кто ж еще?).
- И ты, будущая мельничиха, здорова будь – негромко, поднимаясь и глядя на дочь Акулины в упор, ответила Вилма. – А то до венчания-то всего ничего, а ты, говорят, из дома не выходишь, грустишь да плачешь. Вот и зашла проведать. Не приключилось ли чего худого с тобой, красавица? Ты скажи, не стесняйся! Мы с Матреной в лепешку расшибемся, но поможем! Потерянные надежды, конечно, не вернем, а вот травки какие, чтобы тоску сердечную да беспокойство чрезмерное развеять перед свадьбой, это…
- Ах, ты ж, пыня (гордячка) страхолюдная! Разговорилась, смотрю? – завелась с пол-оборота Степанида. – Пошла прочь! Видеть тебя не желаю, гадина! Через тебя жизнь моя коту под хвост пошла, змея подколодная!!! Тебя убить мало, шалава бесстыжая, а ты по избам ходишь, грязь свою разносишь! Тварь порченая, сраму не имешь, позора не стыдишься, поганишь видом своим дома честного люда… – бранилась молодка, а собравшиеся в горнице только рты руками прикрывали да головами качали. Но прерывать «правдорубку» не спешили.
Вилма, не меняясь в лице и не отводя взгляда от беснующейся Стешки, слушала её и думала: «Жаль, не одела я новые сапожки с увеличенной подошвой…Удар был бы сильнее…Но, учитывая фактор внезапности, и так сойдет». И с этой мыслью перенесла вес на левую ногу, обеими руками приподняла подол сарафана и резко ткнула правым мыском зимнего лаптя по голени орущей девки.
Та от неожиданности шумно втянула воздух сквозь зубы и наклонилась к занывшей от боли ноге (удар спереди по кости голени весьма неприятен), слегка присев, а Вилма, не опуская подол, мигом обогнула готовую расплакаться противницу и пнула её под зад так, что хозяйская дочь рыбкой нырнула вперед по чистому полу, всей мордой лица проехавшись по нему – как нос не сломала!
«Увернулась, зараза!» – хмыкнула Вилма и …запрыгнула верхом на лежащую ниц Степаниду, удерживая ее голову одной рукой, а второй намотав косу скандалистки на запястье (где-то это уже было, да?).
- Ой, доченька! – завыла Акулина и бросилась к пострадавшей и шипящей от злости и боли кровиночке. Присутствующие в горнице бабы загомонили было сочувственно, но громкое «Ша!» попаданки охладило и пыл матери, и ропот зрителей.
-Барыня, не губите! Христом Богом прошу! Отпустите дуру, все ж лицо стесала…Как она к алтарю пойдет? – причитала Акулина, стоя на коленях и протягивая руки к дочери.
Вилма убрала свою руку с головы Степаниды и потянула ту за косу, заставляя выгнуться и повернуться к матери.
-Вот скажите мне, уважаемая Акулина Евсеевна, дочь Ваша хорошо плавает? – спокойно задала вопрос взволнованной хозяйке попаданка.
На лице Акулины отразилось недоумение.
- Ну, судя по всему, Вы либо не знаете, либо не понимаете сути вопроса…Так что, Степанида Пахомовна, далеко заплывать можешь?
Стешка скрипнула зубами и попыталась перевернуться, но Вилма дернула ее за косу, и пришлось невесте мельника, превозмогая боль теперь уже в щеке и челюсти (фингал обеспечен), буркнуть придушенно:
- Зачем тебе…знать?
- Да берегов ты, голуба, не видишь, похоже…Уж который раз…Я ж тебя предупреждала летом.. А ты не усвоила урок…Плохо Вы дочку воспитали, Акулина Евсеевна: дерзит, кому не надо, уважения к чинам и званиям не имеет, как и к себе, коли позволяет её мордой по полу возить…Тяжко будет тебе, будущая мельничиха, в чужом дому-то, такой несдержанной снохе… – морализаторствовала Вилма, сопровождая слова дерганьем косы поверженной молодухи.
-А тебе …и вовсе замужество не светит, ведьма! – прорычала глухо Степанида. – Порченная ты, нечистая! Мало хромая да уродливая, непотребная ты теперь, негодный товар…
-Замолчи, межеумка! – цыкнула Акулина на дочь. – Простите, барыня! Моя вина, не доглядела я за ней…Балованная она, несдержанная…
- Да мне-то что с того? – хмыкнула Зуева. – Вам теперь хлебать полной ложкой стыд за такую вот – она опять дернула Степаниду за косу – дурынду. Видать, когда Господь ум раздавал, ты, Стешка, в очереди за сиськами стояла…Поздравляю с НИМИ и тебя, и мужа твоего…будущего! – громко закончила Вилма и услышала сдавленный смех от двери: там толпились парни, среди которых – злой как черт Филимон, брат Стешки (похожи, надо же).
- Ладно, я сегодня добрая – съехидничала Зуева, встала, все еще держа в руке волосы лежащей на полу красавицы, вызвав у той всхлип, после отбросила толстый плетеный жгут и встряхнула запястьями.
- Забирайте дочь, Акулина Евсеевна, лечите личико… дорогой невесте, а я, пожалуй, пойду. Хватит с меня Вашего гостеприимства. Да, вот еще что, Степанида Пахомовна… – Зуева от двери, где уже не было мужиков (тактично свалили), повернулась к женскому собранию и обиженке.
Стешка успела принять сидячее положение: щека, содранная о половицы, наливалась краснотой, глаза метали молнии, но рот девка открывать не решалась под строгим взглядом матери.
- Спросить хочу давно: откуда ты знаешь, что я якобы порченная, а? Свечку держала? Или по себе судишь? – все присутствующие затаили дыхание, а Степанида едва заметно дернулась. – И о моем замужестве не печалься, ты со своим разберись…Счастливо оставаться, люди… добрые!
***
Собиралась Вилма, сдерживая дрожь ногах и глубоко дыша, одна: Дунька не рискнула пойти за ней, сжавшись испуганно в углу и отведя взгляд. Да и …хрен с ней!
Попаданка оделась, платок покрыла, посидела пару минут на сенной лавке в странной тишине и, вздохнув, покинула дом кузнеца. Провожать её, ожидаемо, никто не вышел.
«Баста, карапузики! Харэ, накоммуникативилась по самое горлышко! С усадьбы отныне – ни ногой! Уедет эта, найдется другая дура! И мне их воспитывать? Да пропади они все пропадом!» – бурчала Вилма, осторожно спускаясь по ступенькам и медленно шагая через двор к калитке.
Погруженная в свои мысли, она не обратила внимание на парней, сгрудившихся у дальней границы придомового участка и о чем-то спорящих вполголоса перед открытыми воротами во внутренний двор.
Зуева дошла до калитки и взялась за неё, намереваясь выйти на улицу, когда услышала громкое мычание и тяжелый топот за спиной.
Девушка повернулась и…обалдела: прямо на неё несся, смешно раскидывая в стороны мощные конечности и опустив вниз рогатую башку, здоровенный бык, чей хвост хлестал по очереди черно-белые бока собственной смертоносной туши в несколько центнеров весом.
Вилма застыла пустынным сурикатом, а перед внутренним взором красной строкой побежал анализ ситуации: «Бугай взбешен, его либо раздраконили, либо он не в себе…Там были парни…Филимон видел унижение сестры… ему требовалось удовлетворение, у него есть цель… он не остановится, мне конец…Убить не убьет, но покалечить может неслабо…его надо остановить…»
Она не видела ничего, кроме стремительно приближающегося представителя КРС, с каждым стуком ее сердца сокращающего расстояние между ними, на побег времени не было…И в этот миг все чувства Вилмы вдруг сконцентрировались в одно, которое вырвалось из неё хлестким, словно щелчок кнута, приказом: «Фу!!!Стоять!!!»
Попаданка бросила команду четко, громко, жестко…Вот только совершенно беззвучно для постороннего наблюдателя – она-то себя слышала! Мало того, ей казалось, что этот крик породило не её горло, а вся её суть, превратив повеление в некую звуковую волну, ударившую быка в рогатый лоб так, что тот будто на стену налетел: резко остановился в метре от девушки и тряхнул башкой, после чего уставился на человечку. Их взгляды встретились, и Вера, повинуясь неведомому посылу и глядя в глаза быку, произнесла, повторяя всплывший в памяти тон мультяшного питона Каа: «Спаааать!»
Бугай, как завороженный, постоял пару секунд, потом его передние ноги подогнулись, он протяжно вздохнул, закрыл глаза и… завалился боком на подмерзшую землю, смешно качнувшись, словно большая неваляшка…И засопел!
Вилма опустилась перед мордой притихшего животного на корточки, убедилась, что он действительно (!) спит, после чего встала, обвела невидящим взором окрестности и …покинула двор дома кузнеца, прихрамывая и пошатываясь, как пьяная.