Глава 19

И Зуева решила всерьез заняться укреплением организма предшественницы как физически, так и психологически. Относительно первого пункта: она обратилась к Фролу с просьбой научить её защищаться всеми способами, которые он может предложить. Второй пункт воплощала путем интуитивных медитаций на природе и…регулярных молитв.

Да, да, она стала молиться утром и вечером: сначала бездумно, механически, просто повторяя услышанные в храме тексты (в этой жизни память её не подводила), позже – с чувством, вкладывая в бормотание перед иконами осмысленные желания, благодарность и покаяние.

Результатом предпринятых усилий стало не только заметное улучшение телесного состояния доставшегося организма, но и очень устраивающее её саму душевное равновесие, присущее ей и в прошлом, но теперь какое-то …одухотворенное: попаданка обрела умиротворение с основной долей оптимизма и…радости жизни.

Каждый день она приветствовала улыбкой, дышала полной грудью, стремилась к познанию нового мира и была абсолютно счастлива и весьма активна большую часть времени, став полноценной единицей сложившегося в усадьбе коллектива и взяв на себя совершенно органично некоторые его проблемы, а именно: пошив и ремонт рабочей одежды, стрижку персонала, оказание первой медпомощи, генеральные уборки (регулярные мужики сами проводили), эксперименты на кухне и … душевные разговоры «за жизнь» в «минуты душевной невзгоды» кого-то из обитателей.

Но, главное, она с головой ушла в самооборазование, чем поражала опекунов, всецело её поддерживающих! Грамоте пришлось «учиться» заново, поскольку сразу показывать ненормальную сообразительность Вилма не могла, хотя и так мужики (нонсенс, но они почти поголовно были грамотными, а еще – весьма охочими до разных тайн и загадок) диву давались скорости, с которой их найдёнка осваивала непростую науку письма и счёта, и уж тем более круг её интересов в чтении: не романчики и сказки, а научные статьи и справочники по совсем неженским отраслям типа ветеринарии и агрономии с экономикой и географией.

Нет, женские журналы в Григорьево поступали теперь регулярно (их привозили и барон, и управляющий изо всех поездок), и толк в них для попаданки был – на сведения из этих забавных изданий она ссылалась, если приспичивало внедрить нечто такое, про что тут не знали (мелочи всякие вроде рецептов пресловутых пельменей или изготовление стиральной доски – по попаданским, так сказать, заветам), благо, в них никто, кроме неё, не лез!

Чтобы уж точно не «засветиться», Зуева оставила попытки (честно, она действительно пыталась, но бросила эту гиблую, с её точки зрения, затею за ненадобностью) освоить похожую на дореволюционную местную орфографию со всеми ятями, фитами и ижицами, а также ерами и херами: она писала так, как привыкла. Аборигены сочли это за недостаток, но некритичный: понять-то её письмена было можно, разве что …странно смотрелись слова с ошибками в окончаниях или с одной буквой на все исключения и правила. Но по сравнению с абсолютной неграмотностью Вилмы, имевшей место в прошлом, это такая мелочь, право слово!

***

С годами, благодаря разносторонним научным интересам хромоножки, обитатели усадьбы привыкли к предлагаемым ею новинкам, якобы (или реально) почерпнутых из статей и монографий, планомерно занимающих полки в книжных шкафах, установленных в гостиной, и Вилма, сама от себя не ожидая, что такое в ее памяти хранится, использовала достижения другого мира для изменения этого.

Например, однажды они с Мухтаром, бродя по лесу, наткнулись на высохшее болото. А это что, подумала Зуева? Это торф! И в усадьбе появилось необычное топливо и удобрение на полях с отсылкой к очень своевременно переведенной попаданкой статьей из университетского немецкого справочника о пользе сего природного ископаемого. Добытого было немного, но сам факт!

А немецким она занялась по случаю: в гостях у барона были соседи-помещики, среди них – студент Московского университета, будущий медик…Слово за слово он нахваливал достижения тамошних ученых и вообще, мол, за границей всё самое-самое. Вилма спорить не стала, но за державу обиделась и решила проверить, так ли оно на самом деле, для чего запросила у пана Адама русско-немецкий словарь (были такие издания здесь, к счастью) и, тряхнув стариной, полгода грызла забытый со школы язык, чтобы получить доступ к закардонным журналам и, опять же, справочникам. Заговорить, понятное дело, не смогла, но вот вычитывать кое-что полезное удавалось.

Вилма была постоянно занята делами домашними, учебными и творческими. Она научилась вязать, и теперь у мужиков каждую зиму были новые носки, шапки и варежки. Она освоила вполне себе шитье простых рубах и портов, художественную штопку случайных прорех и фигурных заплат на, в остальном вполне крепких, одеждах своих домочадцев. Она умело доила коров и коз, собирала валежник и прочие лесные дары (ради прогулки, но в хозяйстве все пригодится), вместе с новых садовником-энтузиастом Ильясом экспериментировала с селекцией фруктовых деревьев в приусадебном саду и экзотическими овощами – в построенной теплице. Про заготовки и прочие экзерцисы и говорить нечего.

Совершенно внезапно Вилма стала …рисовать. Толчком к развитию способности запечетлевать красоты окружающего мира и лиц «соратников» стало ее страстное желание зафиксировать ускользающие знания по собачьей анатомии – скажи кому, не поверят! Она пыталась, пыталась и хоп – однажды получилось! Дальше – больше, ведь опыт –сын ошибок трудных. За зарисовками скелетов и внутренних органов пошли цветочки-травинки для лечебника «от Матрёны» с рецептами, потом пейзажи и, наконец, портретная галерея обитателей баронского особняка. В основном ей давался карандаш, но и пастель неплохо слушалась.

А журналист проснулся во время долгих посиделок на кухне, когда мужики принимались рассуждать о былом и думах или делиться воспоминаниями о днях своих суровых. Сыграли роль и визиты в поместье знакомых хозяина из ближних дворян, пускавшихся в разговоры об интересных или курьезных случаях на охоте, обсуждения преимуществ той или иной борзой или гончей, новом ружьишке и лошадиной стати.

Вилма тихо сидела в уголке с вышивкой или вязанием и… слушала, запоминала, чтобы потом, у себя, набросать коротенькие заметки и в свободное время, под настроение, переработать эти синопсисы в небольшие рассказы типа анекдота в его изначальном смысле, то есть, занимательный, вымышленный, неизвестный описанный случай необязательно юмористического характера.

Писала она для себя, в стол, как говорится, но как-то рискнула прочитать барону, отчего тот пришел в полный восторг и потребовал не бросать писанину, поскольку «уж больно хорошо выходит, деточка».

Гордый опекун не преминул козырнуть талантом Вилмы перед корешами обоих социальных групп, к которым принадлежал – «братьям по оружию» и «благородиям». Первые разделили с лидером восторг и гордость, вторые посоветовали «пойти в народ» – издать парочку на пробу в губернском «Вестнике». И через некоторое время автор занимательных рассказов Дерсу Узала стал «постоянным посетителем» этого издания и получателем скромных, но греющих нежную творческую душу попаданки хвалебных отзывов и гонораров.

***

Не давались Вилме Ивановне Штурц две вещи: танцы и флирт. Первые по причине некачественной для подобного занятия обуви (официально), второй – из принципиальных соображений: замуж она не хотела категорически, а фигней страдать запросто так было …лениво. И никакие уговоры и ругань старших на попаданку не действовали.

- Иван Карлыч, дорогой ты мой человек! Не мне тебе глаза открывать на прописные истины: для всех этих мальчиков-зайчиков я – паршивая овца, хоть и с приданым! Мало того, что происхождение мутное да изъян физический, так еще и сомнительной девичьей чистоты брульянт… И никакие заверения в совершеннейшем к тебе почтении того не заменят. Ну, ты же и сам это понимаешь, так ведь? – устав однажды от ласковых презентаций опекуном очередного возможного претендента на её ливер, решила расставить точки над Ё Зуева.

-Девочка моя, Виля…Ну как же так-то? – расстроенно бормотал пожилой барон, с тревогой и озабоченностью глядя на воспитанницу. – Девушки должны выходить замуж, тем более, такие умные и красивые. Может, передумаешь, а?

- Карлыч, вот именно потому, что умная и красивая, я и не пойду за пустоголового барчука или примитивного прожектёра, которому деньги нужны, а не я. Хватит, не рви ты себе сердце и душу, хорошо? Если Господу будет угодно, пошлет мне нужного человека, а допрежь – завязывай ты с этим сватовством! Пойдем-ка лучше партейку разыграем! Разомнем серые клеточки! – рассмеялась Вилма, обняла печально надувшего губки опекуна, смачно чмокнула в лысеющую макушку и, подхватив под локоток, повела в кабинет. Вопрос был закрыт.

Так и бежали дни, месяцы, годы второй жизни попаданки Веры/Вилмы Владимировны Зуевой…В ином мире, благополучии и трудах праведных…И какие замечательные это были годы, ах! Одна приятность!

Но у всего и везде есть и обратная сторона, увы…