Глава 25

Сколько ехали по здешней Москве, попаданка не считала, заметила только, что довольно долго: к нужному дому подъехали уже в полной темноте. Она вертела головой по сторонам, пытаясь сориентироваться, где пролегает их путь относительно прошлых воспоминаний о столичной геолокации, но вскоре признала занятие бесполезным: не так уж хорошо она знала старую Москву и в прошлой жизни, поэтому просто прикрыла глаза, чтобы открыть их, когда экипаж остановился.

Агафон Спиридонович, даром, что немолод и утомлен, первым вылез из коляски, подошел к высокому глухому забору и начал стучать, разбудив тем самым всех окрестных собак, дружно залившихся многоголосым глухим лаем. Волкособы в ответ чуть оскалились, заворчали, но Вилма, спустившись на дорогу, погладила спрыгнувших самочек по головам, посылая импульс спокойствия, и те сели на задницы – прям примерные воспитанницы!

За забором скрипнула дверь, раздались осторожные шаги и голос:

-Кого принесло на ночь глядя?

-Хозяйка где? Скажи, владелица дома приехали, в закрытой половине ночевать изволят, ворота отворите! – громко сообщил вопрошающему невидимке нотариус.

Извозчик тем временем споро сгрузил на землю сундук, Агафон передал ему оговоренную плату, и мужика как ветром сдуло. У забора остались вновь прибывшие, собаки и багаж. Уличная темнота разбавлялась несколькими горящими фонарями на ограде соседнего особняка да тусклой луной в осеннем небе. Было зябко и некомфортно.

На Зуеву навалилось ощущение, которое она страсть как не любила: непередаваемая тоска, неопределенной природы волнение, предчувствие если не беды, то неприятностей. В голове пронеслась мысль о зряшности приезда сюда…

В этот момент заскрипели ворота, и на улицу высунулась нечесаная башка бородатого мужика в длинной рубахе и со свечой в руке. Он поднес огарок к лицу Стрыкова, охнул и распахнул тяжелую дверь со словами:

-Ох, барин, не признал по голосу-то, звиняйте! Проходьте, проходьте! Дуняшка, подь сюды, вещи прими! Поспешай, кулёма! А Вы, госпожа, не извольте гневаться на нас, убогих! Мы …это, скоренько …

Нотариус ступил за ворота, следом двинулась и Вилма. Бэла и Тара тоже прошмыгнули во двор и сразу бросились осматривать новые территории. Впотьмах их необычность местные слуги явно не разглядели, да и не до собак им было: пыхтящему от натуги привратнику, безуспешно пытающемуся в одиночку поднять господский сундук, поспешила на помощь девчонка-подросток с болтающейся по спине косой, тоже в рубахе по пяты.

В доме был виден слабый свет в одном из четырех окон первого этажа, второй (мансарда) был темен и тих. «Мрачновато» – подумала Вилма, но решила разобраться со своими впечатлениями от увиденного поутру.

Внутри столичная недвижимость также не радовала уютом и ухоженностью, вообще производя впечатление нежилой, что было странно, исходя из имеющейся информации.

Кое-как, но гости разместились в комнатах господ (по словам Дуняши), поели, что бог (в лице обнаруженной челяди), послал (каша пшенная чуть теплая, хлеб черствеющий и жидкий чай, питомцам Вилма в кашу добавила прихваченное на такой случай вяленое мясо), ополоснулись прохладной водой в шайке прямо в комнатах и завалились спать на пахнущих затхлостью грубых простынях со здравой мыслью «Утро вечера мудренее».

***

Прожитую в столице неделю попаданка вспоминала с содроганием, злостью и тревогой. Для всех этих чувств у неё имелись причины.

Содрогание, вернее, омерзение, вызвала непролазная грязь на улицах, в доме, в лавках, куда она пару раз ходила за продуктами. Ни о каких мощеных дорогах в этом Замоскворечье и речи не было: грунт, залитый дождем, практически ежедневно шедший все время пребывания в Первопрестольной, превращал переулки и улицы в глинистую чавкающую топь, в которой вольготно тут и там возлежали упитанные хрюшки!

Никого не удивляли бродящие меж домов куры, Вилме показалось, что она даже мычание коров слышала, лай собак из-за сплошных заборов в рост человека, разномастная публика – от голимых нищих до одетых на манер книжных дворян прохожих: все со всеми здоровающиеся, как с родными, и поголовно демонстрирующие открыто-неприязненное отношение к незнакомцам, то есть, к ней.

Вилме, привыкшей, в принципе, ко вниманию к себе, было все же крайне неуютно под настороженными и любопытными взглядами соседей, лавочников, слуг, прохожих, встречаемых во время походов в местные «супермаркеты». Если бы не сопровождение и объяснения Дуняши, она вряд ли бы решилась выйти на улицу в одиночку, а девочек с собой брать Вилма совершенно не хотела.

-Вы, барыня, не обращайте внимания, людям поговорить-то охота пуще всего, у нас тута мало чужих, вот и пялятся на вас. Тем более, Вы вона какая… – девчонка смутилась, но продолжила. – Как в особняк-то графский летом чужеземцы-то вселились, так неделю народ под оградой высматривал – дюже любопытно на них глянуть было! Уж и гоняли стражи, и пугали сами-то чужаки, а все одно лезли. Это оне еще псов Ваших толком не видали, а то бы ворота снесли – хихикнула служаночка, а Вилма для себя сделала пометку – не выпускать сук ни под каким предлогом за ворота. Пока, во всяком случае.

***

Грязь в доме они с Дуняшей вывозили два дня, не разгибаясь. Стряпчий по вечерам выговаривал баронессе за такое поведение, на что она ответила единожды, но жестко:

-Агафон Спиридонович, уж простите, но Вы мне не указ, а жить в свинарнике я не желаю. Как и водой сомнительного качества травиться – тоже. Не того я от сего жилища ожидала, есть вопросики к этой мадам, что бардак тут развела.

-Простите старика, баронесса, токмо я из заботы о Вас попенял на утомление Ваше от недостойных занятий. А что сударыня Гликерия Зосимовна дом запустила, то и меня смущает…Поспрашивал я тут, так мнение о ней весьма нелицеприятное…– отодвинул чашку с чаем стряпчий, внимательно посмотрел на Вилму, и та приготовилась слушать.

-Так вот. Дело с этом домом…Уж простите, что ушки Ваши нежные потревожу – Вилма хмыкнула, Агафон ухмыльнулся. – Когда покойный Иван Карлыч, царствие ему небесное, имущество-то получил, я Вам сказывал, однако проверять всё не стал, да и я, честно, смотрел лишь на подлинность бумаг, а что да как с собственно недвижимостью…– ни тогда, ни после как-то не …– замялся поверенный.

-Дело прошлое, Агафон Спиридоныч, Вы к сути переходите, чую, неспроста эту тему подняли – подтолкнула старика к продолжению Вилма.

-В корень зрите, барышня! Нехороший дом это! Не в том дело, что, прости господи, зло какое тут имеется! Не для добрых дел вдовица сей дом использует…– нотариус преувеличенно вытаращил глаза. – Молчит девка-то, знать? Ну, оно и правильно, кто ж на хозяина малознакомому человеку жалиться будет?

По рассказу Стрыкова выходило следующее: вдова Блудова была ушлой бабой, с мутным прошлым и выдающимися способностями по части соблазнения мужчин. Мужа покойного, человека робкого и пьющего, она окрутила чуть ли не за одну ночь, фактически отобрала у него все имущество, коим, признаться, умело распорядилась, держала в «чёрном теле» и отселила в этот дом под предлогом «лечения от меланхолии». Сама же с детьми жила на Пресне, в богатой усадьбе, купленной отцом супруга по случаю незадолго до их свадьбы.

Основным источником дохода Блудовых официально были лавки в Китай-городе, однако, настоящие деньги вдове шли от нескольких «веселых домов» и таких вот незаметных, якобы сдаваемых-снимаемых, домиков «для свиданий» в удаленных от Пресни районах.

О том, чем промышляет супруга, покойный догадывался, но пока она его не трогала (не мешала пить и играть), он с ней не спорил. Накануне трагичного пари с бароном хозяин дома крепко поругался с женой, и она его мало того, что избила, так и добила, сказав в пылу ссоры, что обманом женила его на себе, и что дети – не от него вовсе.

-Оно и правда, видал я этих отпрысков – ни единой черты Блудова! Вот чисто цыганы: чернявые, смуглые, глаза большие, сами рослые. А покойный ни статью, ни красотой не отличался, говорят, на опарыша походил. Сама же вдовица светловолосая, неприметная на первый взгляд, но зело речами горазда, так, сказывают, и вьется вокруг мужчин, глазками стреляет, слезками сердца размягчает. Ну, фигуристая, не отнять… – мечтательно протянул старик.

-Господин хороший, Вы меня за что агитируете? – рассмеялась Вилма. – К чему ведете?

Агафон очнулся, чуть покраснел (!), однако сосредоточился и заговорил уже серьезно:

-А к тому, Вилма Ивановна, что по документам владельцем числитесь Вы, а Блудова дом этот под тайные встречи разных людей использует! А это дело государем не поощряется, штрафы великие и позору не оберешься, и доказать, не ровен час, чего приключится, что Вы о том не ведаете, будет сложно. Так что, продавайте, от греха, халупу эту! Вот днями приедет вдова, мне Осип шепнул про то, Вы и предложите ей выкупить дом, а откажется, я покупателя быстро найду, поспрашивал, за пятнадцать тыщ с руками оторвут! Да, не так выгодно, при хорошем-то раскладе и до двадцатипяти довели бы, да пока мало кому о том известно, можем и поторговаться. Место тут тихое, подшаманить домишко, почистить двор, и жить семьей можно! Особняк Остроговых, опять же, рядышком, оне – богатые, слыхал, собираются дорогу к дому замостить…Так что дело может выгореть – завершил провокационную речь нотариус.

Вилма задумалась: в свете сказанного – ее интуиция был права, что не принимала дом как жилой и правильный. Да и наблюдение за слугами навевало подозрения о нехорошем: видела она у Дуняши следы от плети или чего похожего, Семен тоже шугался громкого окрика. «Видать, тяжела рука у вдовицы, а может, и сынки балуют» – подумала попаданка и поддержала идею Агафона.

-А давайте, уважаемый, продадим имущество это! Жить тут я точно не буду – не по мне столица, и псицам моим тут тесно. Так что, ждем мадам Блудову и заканчиваем с этой канителью, домой хочу.