Глава 26

Гликерия Зосимовна Блудова, купчиха лет сорока, внешне была, как бы определили китайские нетизены, типичным «белым лотосом»: миленькая скромная беспомощная крошка, ищущая крепкое мужское плечо. Глазки тупит, губки скорбно поджимает, голосок дрожит, вся такая жертва обстоятельств – пожалейте, приголубьте. Одета в неброский наряд из длинного платья в коричнево-шоколадных тонах с какой-то пелериной плюшевой на плечах, капорик на голове – воплощенная сирость и кротость.

Неприметная дама, короче, но Вилма не могла избавиться от ощущения, что где-то когда-то видела подобное, пока, слушая жалобные причитания и всхлипы арендаторши, не вспомнила героиню Шагаловой из любимого в последние годы ТОЙ жизни фильма «Женитьба Бальзаминова»: те же ужимки, льстивые слова и острый взгляд исподлобья. «Артистка та еще» – определила попаданка.

Стряпчий, ведший беседу, предложил условия перепродажи дома –вдова разрыдалась, услышала сумму – начала ныть про бедность и прочие трудности сироты безмужней, которую все обидеть норовят, меж тем торговалась умело, стремясь снизить цену аж до десяти тысяч. Агафон вскоре поплыл, проникнувшись, видать, вдовициными проблемами, размяк, начал мямлить, заикаться…

Зуевой спектакль « в пользу бедных» надоел, и она пошла в атаку.

-Дамочка, все эти слезы оставьте для своих клиентов, которых Вы сюда водите, я не из их числа. Что это Вы так глазки-то пучите, думали, умнее других? Впрочем, мне все эти Ваши секретики по барабану – грубо прервала выступление вдовы баронесса. – Даю Вам времени на размышления до завтрашнего утра. Договоримся – господин Стрыков все оформит быстро, затраты по сделке я возьму на себя, так и быть. Но цена – двадцать тысяч, ни копейкой меньше. А теперь ступайте и думайте. Прощайте.

Вилма, высказавшись, встала и вышла из комнаты, оставив собеседников в ступоре. Не ожидавшая такого поведения от молодой особы Блудова фыркнула возмущенно (Зуева услышала и ухмыльнулась), подскочила и резво зашуршала юбками к пролетке, дожидавшейся ее у ворот.

В экипаже сидел, скучающе сплевывая семки, парень лет шестнадцати, неславянской наружности определенно, от которого шарахнулась шедшая из мясной лавки Дуняша: это попаданка увидела из окна второго этажа, как и то, что вдова перебросилась с сынком несколькими фразами, зло зыркнула на окно, за которым стояла Вилма, уселась с прямой спиной и укатила, а у баронессы почему-то появилось предчувствие, что что-то будет…

***

Предчувствия ее не обманули: ночью в дом залезли двое, третий ждал на улице, как потом выяснилось. Намерения злоумышленников были просты, как шпала – им наказано было «низводить и курощать» заносчивую баронесску до состояния согласия на условия почтенной вдовы, если не хочет сплетен и позора, поскольку «курощение» простиралось от словесных угроз до насилия физического, факт которого в нужный момент должен был засвидетельствовать третий товарищ.

Ночь осенняя, темная и тихая, в Лаврушенском переулке взорвалась дикими воплями, визгами, грохотом, звериным рычанием и громким отрывистым распоряжением, высказанным холодным женским голосом:

-Лежать! Осип, вызови стражей! Дуняша, огня добавь! Агафон Спиридоныч, ширинку-то застегни, власти распугаешь! Бэла, Тара, охранять! Да выплюньте эту гадость, отравитесь еще!

Произносимые женщиной слова в сыром ночном воздухе слышны были четко и разносились далеко, что, вкупе с шумом, привлекло к дому Блудова как из мешка вытряхнутых свидетелей драматичнейшей сцены, которую увидеть позволяли широко распахнутые ворота: два здоровых мужика лежали на земле и выли, третий застыл, не пытаясь даже дергаться, напротив лохматой беловолосой невысокой девки в штанах, мужицкой рубахе и с ногайкой в руке…

Причиной послушания парней были два скалящихся волка (точно, сам видал!) рядом с бесстыжей девкой, при малейшем шевелении лежащих или стоявшего утробно рыкающих и всем видом обещающих цапнуть пойманных снова…

Позади девки просматривались испуганная Дуняша с фонарем в руке, щуплый старик, запахивающий на себе шлафрок трясущимися руками, и Осип (с фонарем же), осторожно обходящий волков и лежащих парней, чтобы рвануть за околоточным.

- Госпожа баронесса, это что ж делается? – пробормотал растерянный дедок.

-А это, Агафон Спиридоныч, незваные гости, а вот зачем они тут, мы сейчас и узнаем. Ты – указала ногайкой Вилма на замершего под ее взглядом высокого неопрятного парня – говори, кто послал? И не юли, мои девочки питаются плохо последние дни, поэтому нервные очень, могут не устоять перед искушением пожевать свежатинку. Вон, глянь, товарищей твоих на зуб попробовали…– усмехнулась небрежно и пнула в ноги лежащих.

Те взвыли от боли в кровоточащих икрах: даже сквозь сапоги при неярком свете фонарей были видны глубокие рваные раны, о происхождении которых при виде волкособов сомневаться не приходилось.

-Говори, чего тянешь? – вновь обратилась к стоявшему Вилма.

-Ба-ба-барыня, мы… это… Нам сказали… что тута …девка да старик… Мы … это… попугать… ну и побаловаться… если захотим…Она… – тянул, заикался, но «палил контору» дрожащий от страха парень, пока товарищи выли от боли, поскольку, попытавшись остановить его от признания, дернулись и снова попали на зуб сукам, теперь хапнувших их за задницы – одновременно и стремительно.

- Вдова, вдова Блудова, мамка бордельная! – заорал допрашиваемый – Сынок ее нашел нас в ейном заведении! Они обещали по красненькой (десять рублей «бумажкой») каждому, если пощупаем девку приезжую, а лучше – поимеем!

«Вот тебе и цена, дорогуша, тридцать рубликов в темную ночь…Месячная зарплата фабричного рабочего хорошей квалификации, по словам Стрыкова… И меньше стоимости проезда в маршрутке» – вздохнула попаданка как раз перед тем, как во двор влетел полуодетый околоточный надзиратель и два таких же полицейских, поднятых соседями, услышавшими шум и крики в переулке.

- Что случилось, кто свидетель? – как в плохом кино выпалил околоточный, разглядывая мезансцену.

- Недоброй ночи, господин начальник! – съязвила Вилма. – Я –хозяйка дома, баронесса Штурц. А это – кивок на парней – наемники, посланные вдовой Блудовой, что арендует этот дом у меня, с целью навредить мне в позорной форме. Они уже признались в намерениях, слышали это и мой нотариус, господин Стрыков, и слуги, и, вон, соседи. Так что оформляйте злоумышленников, ну а с заказчиком … – Вилма замолчала, выразительно глядя на впечатленного её речью стража порядка.

Полицейские повязали стонущих наемников и увели, Стрыков, невзирая на состояние души и тела, пошел за ними, соседи принялись обсуждать происшествие, расползаясь по домам, Вилма поощрила сук купленным накануне мясом и прилегла, твердо вознамерившись продать дом уже завтра, неважно, кому, а потом вернуться в Григорьево, к своим привычным баранам.

И никто в суматохе не обратил внимания на две фигуры, из-за чугунной ограды особняка графа Острогова наблюдавшие за суетой в переулке.