Глава 28
Слетела с благочестивой вдовицы маска! То ли тоже бессонная ночь сказалась, то ли еще чего, но хлопнула в сердцах мадам Блудова ладонью по столу и зашипела аспидом:
-Чего ты выёживаешься теперь-то, плёха (проститутка) провинциальная? Да не играй в благородь, тута дураков нет! Баронесса, ха-ха-ха! Думаешь, не знаю, что батенька твой названный – марвихер (карманник высшего класса) и шпилер (картежник-профи), по которому Бутырка плачет, а сама ты – приблуда уличная, без роду-племени? Подписывай бумагу и уматывай в ту дыру, откуда выползла, урюпа (замарашка) нечёсаная, шлёнда колченогая, да благодари Господа, что я об тебя руки марать не хочу! Усекла, дрянь подзаборная? – вдова аж привстала, опершись на столешницу руками и приблизила лицо к спокойно сидящей напротив Вилме.
«Ну, тетка, ты попала!» – успела подумать попаданка перед тем, как практически без замаха вдарила по противной роже Блудовой кулаком так, что дамочка отлетела от стола на метр и плюхнулась в полной прострации на пол, раскинув ноги и вытаращив глаза от неожиданности и боли.
«Хорошо мне Фрол-покойник удар поставил! Но тренироваться надо продолжать, хук до нокаута доводить» – потряхивая онемевшей ладонью (больно, чёрт!), Зуева подошла к обескураженной вдове и нависла над ней, а рядом с хозяйкой, как двое из ларца, одинаковых с лица, бесшумно материализовались Бэла и Тара, повергнув в шок уже Лобзикова. Про вдову и говорить нечего…
-Ой, дамочка, а что это Вы с лица сбледнувши? Никак, заболемши? Это, скажу я Вам, от нездорового образа жизни, да-с. В Вашем-то возрасте да с Вашим-то личиком не по мужикам таскаться надо, а в монастыре молиться…Климакс, он такой, подкрадывается незаметно, но проблем от него…Ужасть как много! И перепады настроения, и на подвиги тянет, и фантазии о мировом господстве в головку лезут…Это от него, родимого! Что, не знала? Ай-ай, тогда к доктору хорошему, дамочка, прямо завтра, не откладывая! – несла пургу Зуева, а публика внимала с открытыми ртами. Цирк бесплатный!
-Голуба моя, я тебя выслушала, а теперь ты меня послушай! Если ты ноги раздвигаешь и известным местом деньги зарабатываешь вовсе не значит, что и остальные из того же теста леплены! Ты по себе-то мир не суди! Негоже всех одним аршином мерять, запомни! Дальше. Ты хоть как обзови моего отца, но я – баронесса, и это непреложный факт, а ты, дорогуша – купчиха полоротая и мамка бордельная, и это тоже факт. Разного мы поля ягоды, ох, разного! Не с твоим свиным рылом в мой калашный ряд соваться!
Вера Владимировна (сейчас – она, а не Вилма) выпрямилась, обожгла растерянную Блудову, понимающую речь стоявшей перед ней девицы явно с пятого на десятое, но смысл улавливающую, ледяным взглядом, мазнула им же по изумленным происходящим мужикам, отчего те только охнули, и заговорила снова:
-Предупреждаю – только сунься ко мне, на ленточки порежу! Не сама, так волки мои, не они – есть кому пощекотать тебя перышком, не переживай! Ты лучше о сынках своих, не в мать, не в отца выросших, позаботься, а то уж больно внешность у них необычная, как бы вопросов не возникло: тому ли наследнику купеческого роду Блудовых имущество родительское досталось? Не одной твоей заботой оно прирастало, найдутся и истинные преемники, усекла, милая?
При этих словах Гликерию передернуло, Лобзиков снова охнул, а Стрыков тяаааженько так вздохнул.
- Ну, вводную я провела, теперь о деле. Да ты сиди, сиди, голуба, коли удобно, чего ерзать-то? Девочки мои присмотрят за тобой, чтобы вреда какого не приключилось, дама ты в летах, долго ли до греха? – Блудова проглотила издевку, Стрыков сцедил смешок в кулак, а волкособы ощерились в зверской «улыбке».
Зуева же развернулась во всю ширь души, выпуская пар.
-Бумагу подпишу, только вот вопросик прежде задам и советую ответить на него как на духу. Сколько Евдокия тебе должна, если должна, как я понимаю, и за что?
Глаза у вдовы округлились, задышала она часто, собираясь с мыслями, и тут в комнату влетела Дуняша, бухнулась перед Вилмой на колени и заголосила:
-Барыня, Христом Богом молю, помогите! Гликерия Зосимовна уж пятый год держит нас за рабов, ни копейки не платит, документы отобрала, из брата шлюху свою сделала-а-а…Помыкает им, мною угрожает, а он терпит! А денег мы ей должны пятьдесят рубликов, что на мамкино излечение потратили, да только не помогло ей, горемычной, за месяц сгорела… А нам с братом эта – Дуняша, видать, всё на кон поставила, потому как ткнула бесстрашно пальцем в купчиху и продолжила – счет выставила опосля, да не на пятьдесят, а на сто целковых! Сказала, что за хлопоты о нас, сиротах, что пригрела с больной матерью, не выгнала…Вот и терпим...Только, как ни спрошу про остаток, так она рукой машет, мол, не выплатили еще, а сколько – не говорит… – Дуняша сдулась и уже тише добавила:
-Я брата месяц назад видела в лавке…Плохой совсем, глаза пустые, как мертвец ходячий…Парни над ним потешаются, игрушка, говорят, старухина, подстилка хозяйская…Он зубы стискивает, а что супротив скажешь? Она же открыто им пользуется, заведет на склад и заставляет ей…– девушка покраснела, но выдавила – снизу лизать…Или разденет донага и щупает везде…Брат руки на себя наложить собрался, я же вижу!
«Ёбушки-воробушки… O tempora, o mores!» – только и смогла вымолвить про себя попаданка, переводя взгляд с рыдающей Дуняши на охреневших от услышанного мужиков и, покрасневшую, что странно, аки роза, вдовушку...
-Экая Вы, сударыня, затейница, однако – задумчиво протянула Вилма немного погодя. – А так и не скажешь, с виду-то – кикимора болотная, подвид поганка бледная, а внутри-то, гляньте-ка, нимфа трепетная, то бишь, нимфоманка… Вы прямо, голубушка, раздвинули мои горизонты…И не только мои, судя по лицам присутствующих … Слушай, Гликерия, а ты часом не эксгибиционистка, к тому же? Ну, нравится тебе, когда на тебя…во всем твоем естестве или когда ты …в процессе смотрят, а? Парни-то в лавке, думаю, моралью излишней не страдают, подглядывают за твоими игрищами-то? Ой, гляньте-ка, люди добрые, как глазки-то забегали, угадала я, выходит, сладенькая? (Гликерия с др.греч. «сладкая»).
Вдова кинула взгляд на притихших законников и вспыхнула еще ярче (хотя куда уж больше?), потом воззрилась на Вилму и прорычала:
-Хорош глумиться, чего надо?
-Ну, как скажете, уважаемая…Господин Стрыков, не соблаговолите ли прокатиться до той лавки, где брат Евдокии служит, и не привезете ли его сюда? Часа хватит?
Дуняша встрепенулась, на ноги вскочила и затараторила:
-Барыня, на пролетке туды-сюды мигом обернемся! Не поверит братец чужому, я поеду!
Агафон кивнул, и они с девчонкой быстро покинули дом. Лобзиков поерзал на стуле, вдова на полу обмякла.
-Вставай, Гликерия батьковна, простынешь ишшо, цистит подхватишь. Не до постельных забав будет… – Вилма помогла опустошенной вдове сметить место «сидетельства», налила остывшего чаю и примирительно промолвила:
-Хлебни, сердешная, полегчает…Недолго осталось, решим вопросик и разойдемся, чтобы НИКОГДА – выделила она голосом – не встречаться, уразумела? Господин Лобзиков, давайте бумагу, подпишу. Только не делайте резких движений, собачки мои их не любят…
-Как прикажете, Ваша милость – промямлил нотариус и медленно подтолкнул к Вилме договор и перо.
-Ну вот, полдела сделано. Слышь, Гликерия, а насчет климакса ты подумай, я ж от души советую. И про сынков – тоже. Да и об остальном не забывай. Я не упоминала, что бью белку в глаз со ста шагов? Ну, вот сказала. А девочки мои слышат чужого за столько же…– меланхолично вещала попаданка, пряча за уверенностью откровенный блеф.
- Как ты давеча говорила-то? Твое слово крепкое? Ну, так и я не балаболка. Договорились? Ни ты – мне, ни я – тебе, и будет у нас всё тип-топ. Господин Лобзиков и бумагу сейчас о том напишет, что, дескать, стороны претензий друг к дружке не имеют, впредь ни злословия, ни членовредительства не планируем, расстаемся миром, о чем и свидетели имеются. Что здесь произошло, здесь и останется, не так ли, уважаемые?
***
Гликерия Блудова прокляла тот день, когда решила проучить бесовку-баронессу. Такого страху и позору она ни разу в жизни не переживала! Не то, чтобы ей не хотелось отомстить, да только было в словах и глазах этой сумасшедшей седой бестии что-то такое, от чего по спине холодок проходил, и крепла внутри уверенность, что нарушь вдова своё слово – мало ей не покажется…
«Да ну её к лешему! Век бы не видала мразь эту пришлую! Лобзикову рот заткну, сирот пусть забирает, не сдались…Но вот что она сказала про сыновей…Не приведи Господь, кто тоже додумается… Кто же меня продал-то, а? Надо проверить всех, кто-то колокол льет про меня, точно! И отойти от дел на время, взаправду, что ли, в монастырь поехать? В Коломну, в Свято-Троицкую обитель? И слухи поутихнут, и благочестие обрету…Решено! Вот прямо после завтрева и отправлюсь!»